Зеркальная комната - Рамон Фолк-и-Камараза

В том же дворе находилась кладовка, длинная и узкая, с маленькой дверцей и зарешеченным вентиляционным окошком. Туда мы прятались, когда играли в полицейских и воров, поэтому слово «тюрьма» долго связывалось в моем сознании именно с этой кладовкой, а когда в доме рассказывали, как отец в молодости провел несколько дней в тюрьме, я всегда представлял его в забитой хламом каморке — должно быть, именно так наказывали людей, которые возлагали венок на могилу Рафаэля де Казановы[51] или писали статьи, призывавшие вернуть Кубе независимость.

Здесь же, во дворе, отец снял еще один фильм: маленький Себастьа управляет деревянным самолетом. Этот самолет ему подарили волхвы на Рождество, никогда больше мальчик не получал от них такого прекрасного подарка: огромный выкрашенный в ярко-красный цвет самолет, размах крыльев — метра полтора, с колесами и педалями, благодаря которым можно ехать по двору. Однако неумолимая камера запечатлела для потомков, как горе-пилот тщетно пытается сдвинуть самолет с места, каждые пять минут колесо слетает с оси и отваливается, машина делает опасный крен, а отважный летчик едва не падает на жесткий плиточный настил. Этот кадр, с небольшими вариациями повторяется четыре раза, потом отец начинает снимать какую-то птицу (в наш каменный двор из соседнего сада прилетали даже дрозды).

А вот единственная сцена «художественного фильма», снятого отцом по специальному «сценарию». Начало просто великолепное: Сарра и Мария Элена в ролях сеньоры и ее служанки готовятся к приезду хозяина, который должен возвратиться из дальних странствий, кажется, из Америки, а может, и из более экзотических земель. Девочки убирают дом, готовят еду, пеленают и укачивают ребенка, кормят его из бутылочки и возят в коляске, а потом накрывают на стол — этот столик до сих пор хранится у нас. В другом кадре они суетятся на кухне и вытирают пыль метелочкой.

Наконец прибывает маленький Себастьа в огромном пиджаке — наверное, пиджак Роберта, — в шапке, натянутой на глаза, и со здоровым чемоданом. Девочки изображают буйную радость, а Себастьа, краснея от стыда, целует в щеку жену и деревянную куклу (то бишь сына) и собирается чмокнуть служанку (но тут отец, должно быть, крикнул мне что-то, и я вовремя остановился), потом он садится с усталым видом, словно путешественник, пришедший из Америки пешком, и ставит на пол чемодан, набитый, разумеется, богатыми подарками, но… чемодан неожиданно открывается, и изумленные зрители видят, что он совершенно пуст. Каждый раз, когда дома смотрели «фильм о чемодане», эта сцена неизменно сопровождалась аплодисментами и хохотом, а едва в кадре появлялся я, братья начинали озвучивать мою роль и говорили: «Ох, до чего ж тяжелый чемодан! Сколько подарков я привез тебе, женушка!» Наконец чемодан открывался, и они покатывались со смеху, видя, какую кислую мину состроил ваш покорный слуга.

Дождь пошел с новой силой, вот уж действительно — разверзлись хляби небесные. Я поднял глаза от машинки и увидел в окно, как какой-то человек пытается открыть засов калитки. Это оказался плотник, вода потоками лилась с его плаща и берета, а кроссовки промокли насквозь и громко хлюпали.

Это был помощник нашего старого плотника, он рассказал, что живет в квартале Эндалт в доме старого Андреу де ла Гинеуа, приехал на машине, но оставил ее за поворотом, «а то здесь в грязи увязнешь». Плотник принялся работать, но не умолкал ни на минуту, философствовал и рассуждал о политике, «дальше так не может продолжаться, неужели там (он, наверное, имел в виду Швейцарию, Европу или Новый Свет) то же самое?» И я ответил что-то про мировой экономический кризис и припомнил еще несколько штампов, которые навязли в зубах и в ушах.

Конечно, плотник не знал, что разбил одно невидимое зеркало и маленькому Себастьа теперь будет трудновато расти и прибавлять в весе до восьмидесяти двух килограммов, седеть, говорить басом и курить трубку. Сначала я, наверное, показался этому парню странным, но в конце концов он проникся ко мне доверием, и мы даже выпили по рюмке коньяку, довольные, что жалюзи теперь поднимаются и опускаются, а выпив по второй, решили, что дела не так уж плохи и, если мы преодолеем кризис и появится работа для всех, в стране опять будет порядок.

Потом он ушел в дождь, а я опять остался один, но одиночество ощущалось уже меньше, возможно, потому, что в пепельнице лежал окурок сигареты с фильтром, или потому, что я узнал любопытную новость: оказывается, в Эндалте есть дом старого Андреу де ла Гинеуа, а там живет парень, который уже прошел военную службу и работает плотником. Да, недаром говорят: хочешь научиться уму-разуму — отправляйся путешествовать по свету.

Хотя почти две недели назад я пустился в путешествие именно для того, чтобы научиться быть собой, ведь последние месяцы я совсем не похож на самого себя.

Знаю, знаю, если бы сейчас я обратился к психиатру, он сумел бы прекрасно объяснить все, что со мной происходит. И представил бы положение в самом мрачном, даже трагическом свете, совсем не так, как представляю его я.

Одно лишь могу сказать с уверенностью: я знаю точный день и час, когда началось мое выздоровление. Это случилось три недели назад, ровно без четверти десять вечера, в воскресенье, в ту минуту, когда все мы с грустью осознаем, что новая неделя неотвратимо приближается.

Говорят, больные чувствуют приближение смерти. В таких случаях врач, мрачно покачивая головой, говорит: «Может, кризис пройдет, если же нет…»

В то воскресенье я готов был умереть, умолкнуть навеки, словно птичка. Впрочем, умирал я уже не первый месяц, но в то воскресенье — как никогда. Вообразите себе птичку ростом метр семьдесят пять и весом восемьдесят два килограмма (факт сам по себе удручающий), птичку-христианина, лишенную радости и душевного покоя, птичку-писателя, не написавшую ни строчки, птичку-переводчика, заработавшую в поте лица свое конопляное семя и всеобщую заботу, птичку — отца шестерых детей, любимого и любящего мужа, который, несмотря ни на что, обрекает себя на медленную смерть.

Мальчики, как всегда, пошли к мессе в субботу вместе с матерью, а я отправился с дочерьми утром в воскресенье. Дул сильный ветер, вдали виднелись горные хребты, покрытые снегом; другой на моем месте пустился бы вприпрыжку от радости — так хорошо было идти с двумя славными девочками под безоблачным небом, по чистым улицам, где деревьев больше, чем фонарей, и идти не куда-нибудь, а беседовать с Господом Богом.

Так нет же. Глядя на мое лицо, любой решил бы, что меня ведут закапывать живым. Во время мессы я не пел, а молчал как рыба и даже сидел нога на ногу, развалившись, чего раньше не позволял себе даже на лекциях, а теперь словно сам издевался над собой.