Шторм по имени Френки - Никола Скиннер

И вдруг снаружи раздался странный скрежет и лязг. Будто лысые колёса мучительно перемалывали грунтовку. Что это, ещё одна группа клиентов приехала развлекаться? И почему у меня такое чувство, будто за мной наблюдают?..

– И снова здравствуй.

Передо мной стояла женщина в бесформенном бежевом костюме. Через самые большие очки, какие я когда-либо видела, на меня уставились два огромных глаза, будто у возмущённой совы.

Я смотрела на неё озадаченно.

– Джейн? – сказала я, разгоняя туман в голове. Опекун в загробной жизни? С автобуса? Из далёкого прошлого.

– Джилл, – сказала она устало. – Уже забыла меня? – Она поправил очки, но они тут же снова съехали на кончик носа. – Я ведь говорила, что загляну к тебе, когда снова окажусь в твоих краях? Вот я и приехала. И чуть не опоздала, судя по всему.

Я недоверчиво поглядела на неё.

– Откуда вы узнали, где меня искать? И… как вы вообще сюда попали?

– Не важно, – сказала она твёрдо. – Есть гораздо более серьёзные вопросы, а времени мало. Тебе придётся хорошенько подумать. И кое-что прочувствовать – но будет тяжело, ведь ты уже давно этим не занималась, так?

Я вздёрнула подбородок.

– Нет, – сказала я дерзко. – Не занималась.

– И к чему это привело? – спросила она, подняв кустистую бровь.

Как ни странно, мне было удивительно приятно, что меня отчитывает взрослый человек с добрым голосом. Это напомнило о жизни, частью которой я когда-то была, где мои поступки имели значение, где я умела отличать хорошее от плохого.

Я повесила голову, совершенно ошеломлённая. На секунду мне показалось, что я сейчас разрыдаюсь.

Её лицо смягчилось.

– Тише, тише. Не печалься. Я пришла помочь. О чём мы с тобой говорили в нашу прошлую встречу? Помнишь?

Внезапно мне захотелось лечь на холодный жёсткий пол и никогда больше не вставать.

– Нет, – сказала я наконец. – Я многого не помню. Всё забываю.

Я не знаю, как я познакомилась со Скенлоном. Как меня зовут и как я сюда попала. Единственное, в чём я совершенно уверена, – я здесь, чтобы злиться и крушить, а потом я могу отдохнуть. Я привыкла к этому и ничего другого не хочу.

Я уставилась на свои руки и стала удивлённо поворачивать их. Такое ощущение, что они принадлежат кому-то другому. Так и есть. Они принадлежат Кролеру.

Однажды, совсем скоро, когда всё внутри меня превратится в снег, я стану всего лишь заводным полтергейстом Кролера, и никем более. А когда он отправит меня в консервную банку – а он это сделает, теперь я точно знаю, потому что когда-нибудь он устанет от меня, такой уж он человек, да и я не могу заниматься этим вечно, мой мозг отключается, – мне уже будет безразлично. Я даже не пойму, что происходит. Просто буду сидеть в банке из-под тунца, уставившись в темноту, а потом начну мычать себе что-то под нос, и так до скончания времён.

Тени вокруг нас казались прозрачными, будто живыми.

– Странно, – сказала Джилл. – Я была уверена, ты догадаешься.

– О чём догадаюсь?

На её лице появилось хитрое выражение.

– Что тебе надо сделать.

Я озадаченно уставилась на неё.

– Сделать?

– Да, – сказала она. – Сделать, – и она снова подняла брови.

– Гм, не знаю, что вы имеете в виду. Я умею злиться по команде. Крушить всё вокруг. Ломать. Вообще-то я мастер своего дела. Разве от меня требуется что-то ещё?

Вместо ответа Джилл подошла к стене и поманила меня длинным, на удивление изящным пальцем.

– Смотри, – сказала она, постучав по неструганым доскам.

И поскольку в её голосе прозвучала такая настойчивость, что мне и в голову не пришло с ней спорить, я сделала, как она просила, и заглянула в щель между досками.

За домом, далеко-далеко, на самом краю горизонта, сразу за лесом, висело крошечное серое облако. У меня на глазах оно стало расти и темнеть, и вдруг из его подбрюшья белая изогнутая стрела ударила в землю.

– Малышка-молния, – сказала Джилл. – Они такие лапочки в этом возрасте.

– А?

Мои мысли заворочались в голове словно патока, стекающая с ложки. Мне показалось, что прошло миллион лет с тех пор, как я швыряла маленьких мальчиков в душной гостиной, а последние несколько часов были действительно очень странными, и теперь мне просто хотелось лечь и закрыть глаза. Почему люди постоянно надоедают мне? Почему они не могут оставить меня в покое?

– Что ты видишь, птенчик мой? – спросила Джилл тихо.

Нехотя я заставила себя открыть глаза и взглянуть на мир.

– Похоже, будет гроза.

Она снова пристально посмотрела на меня своими бесцветными глазами.

– Да, будет. Вопрос в другом: чья это гроза?

В её глазах вдруг мелькнула такая глубокая мудрость, что я похолодела от ужаса.

– Джилл, – сказала я испуганно, – а ты… ты точно не…

Она покачала головой.

– Кто я – не важно. К тому же это очень сложно объяснить. А времени совсем не осталось. Сейчас главное – ты. Ты и твоя судьба.

Она поправили очки на носу. Они тут же сползли обратно.

– Итак, у тебя есть выбор, – сказала она. – Либо ты сядешь в автобус и поедешь с нами, либо останешься здесь и сделаешь то, что надо сделать. А чтобы это сделать, девочка, тебе придётся как следует осмыслить, а затем выпустить на свободу свой гнев. Ты должна показать нам, из чего ты сделана, причём ты должна сделать это с любовью. Потому что это и есть ответ на все вопросы, правда? Сделай то, что у тебя получается лучше всего, даже если это пугает тебя, и сделай это с любовью. Можешь назвать мне обратную сторону гнева, птенчик? Во что его можно превратить?

Я услышала далёкие раскаты грома. Смутные воспоминания пронеслись в голове, словно птицы. «Иногда мне кажется, что частичка того шторма так и поселилась внутри тебя».

Закат и грозовая туча заслонили собой небо, свет померк в моей комнате, отчего лицо Джилл стало расплывчатым, едва различимым. Она могла быть кем угодно. Она могла быть древним памятником, существовавшим с начала времён. Её лицо подёрнулось рябью и стало меняться, а глаза превратились в чёрные колодцы, скрывающие бесчисленные тайны.

– Внутри тебя поселился шторм, не так ли, Френсис? Разве не пора выпустить его на волю?

– Но… – у меня горло свело от напряжения. – Я даю ему волю каждый день.

– Нет, не даёшь, – сказала она тихо. – Это лишь пантомима. Представление. Всего несколько разбитых тарелок. Это ненастоящий гнев, правда? И ты показываешь его не тем людям, которым он нужен.

– Я не знаю, что делать.

– Знаешь, – сказала она.

И вдруг