Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

Я поскорее выбрался из-под развалин и стал разглядывать эту «бээмвуху», сильно ли она оцарапалась Ну, вроде, хочу купить. И тут меня осенило! От удара о «БМВ» осенило: мне давно пора иметь машину, я дальнобойщик. Раз мопед наскочил именно на эту «бээмвуху», я по закону подлости должен купить этот унитаз. Хотя нет. Его все равно за полторы тыщи весь не купишь. Но, не сходя с этого места, я должен что-то предпринять.

О, это уже совсем свежая мысль! Так я, не сходя с места, сгреб останки моего мопеда в кучу и схоронил за углом автохауса. Не домой же ее тащить. И бочком-бочком двинулся к хайму. Свежая мысль жгла мне ляжку.

Глава двенадцатая

В хайме меня ждало письмо. Такие письма ждали всех, кто собрался на курсы, как потом оказалось. Письмо было из Бонна, но по-русски и очень-очень длинное. А я смертельно боюсь длинных писем, у меня нет сил их читать, даже по-русски.

А вдруг там судьба? А я, как назло, не верю в судьбу. Труба играет с человеком, а человек играет на судьбе. Какие проблемы? Никаких. Письмо — под подушку, соску — в зубы, зубы — на полку. Так. Меня сегодня еще не кормили. Где моя свежая мысль? Пойду к Кузькиным, они уже с машиной. Пускай скажут, как им это удалось. Поделятся со мной — то, се. Если не скажут (откуда им, инвалидам, об этом знать?), тогда пусть хотя бы угостят сироту. Сегодня они дежурят по хайму, их очередь.

Комната Кузькиных рядом с душем, очень удобно: за стенкой постоянно что-то шумит и плещется, и голые женщины тоже. А Светка, дура, выгоняет из душа голых эмигрантов после десяти вечера.

— После десяти, — говорит, — в Германии нельзя ни бриться, ни мыться, ни мочиться, ни подмываться, ни прибивать люстру к потолку.

Только трахаться! И только в наушниках. Свои стоны слушай сам, очень гигиенично. Светке, конечно, видней, она по образованию диетолог, а работала в ателье мод профсоюзным менеджером.

Светка выгоняла эмигрантов в десять вечера. Так они приходили домываться в шесть утра. Они ведь уже намылились… Бабе этого не понять.

У Кузькиных орала какая-то пьяная морда, какой-то старый уголовник из костей и кожи. Кожа желтая, линялая, а кости очень длинные, такой, блин, высокий, костистый, старый пень с золотой цепью на шее. Пень курил и все время матерился, Кузькин охал на нарах, изображая инвалида, а Светка была в таких зеркальных лосинах… Такая толстая зеркальная задница!

— Не бойся, — шепнула она мне, — это Костя, из русских немцев, друг хайма.

Друг хайма не мой друг. Он не мой и не твой, но садится на нашу кровать!..

— Бог, царь, Земля! — орал Костя. — Какие дела на Земле-матери? Я сказал вашим блядям: пять минут вам на сборы, через пять минут грузитесь в тачку, и вперед на Магадан! Я не прав? Меня уже четыре телки ждут на въезде в Ганновер — умытые, подмытые, готовые к употреблению, абсолютно бесплатные. На фига я им сдался! Я правильно говорю?

— Правильно, Костя, правильно, — утешала его Светка. — Только матерись потише.

— Все! Я пошел делать обход. Готовьте справки от даменартца!

Костя вывалился в коридор с шумом и пылью. Мне он понравился: сразу видно: самец, хотя и очень старый.

— Кузькины! У вас уже есть авто, а у меня нет. Короче, в Киеве один мент взял у меня «БМВ» на прокат, бессрочно, но сказал, что в Германии я куплю себе лучше. Все менты — колдуны. Завтра я покупаю машину, самую крутую, тысяч… за полторы. Самую, блин, крутую за полторы тыщи! Что дальше? Страховки, регистрация, обмывание колес — что, где, почем?

— Игорь! Все поможем, все обмоем. Ищи колеса самые крутые, как у нас.

— Жаль, — говорит Светка. — Очень жаль! Почему ты не пришел вчера?

— А что было вчера? Ах, знаю! Вчера ты еще была девочкой.

— Дурак! Вчера мы продали свой «рекорд».

— В каком смысле? Ах, господи, как ты меня напугала!

— Ну, еще не совсем продали, можно и отказать. Правда, Валя?

А Валя весь ко мне подъехал вместе с нарами. Инвалид!

— Слушай, старик! А что? Купи себе наш лимузин, нам на двоих он великоват, и возраст не тот. А тебе — в самый раз. Мы всем откажем, правда, Света? Бери… за полторы тыщи. Мы все организуем сами: страховку, регистрацию… Света свозит тебя на наш шрот. Там любой ремонт за гроши, по нашей рекомендации, разумеется. Хочешь? Такая ласточка! Зупер!

— Не хочу. Сколько лет вашей ласточке по паспорту? Всего двенадцать? И она прошла медкомиссию? На шроте?

— Кончай, Света, — говорит Валя. — Игорю не нужна машина. Я знаю, что ему нужно: ему нужен личный шеф-повар. Угадал?

— Ты хочешь продать мне свою Светку за полтора куска? В сутки? Но она же старше вашего лимузина. О’кей, я беру ее вместе с твоим шротным «рекордом», до лучших времен.

— Ты хочешь трахать мою жену?

— Еще чего! Не дождетесь! Пусть готовит мне обеды три раза в день и кормит меня с ложечки. У меня было голодное детство, я три-четыре раза в день почему-то хочу жрать, я и сейчас очень голоден. Доказать?

Через пятнадцать минут Кузькины показывали мне свою ласточку. Они открыли сразу все двери, кроме багажника — багажник не открывался.

— Он просто немножко замерз, — успокоил меня Валя, — его нужно отогреть.

Я хорошо покушал Светкиным борщом, у меня слипались глаза. Когда у меня слипаются глаза, я доверчив. Я и так видел, что машина — класс… была лет двадцать назад. Но после Светкиного борща она выглядела значительно моложе. Велюровый салон, электроподъемники стекол, коробка-автомат, люк, подлокотники и подзатыльники. Сто десять лошадей. На белом потолке салона какие-то пятна… Да не крови. Какие-то желтые пятна… как будто об потолок тушили сигареты или жирной лысиной терлись. Переднее крыло трошки примято. Капот я не открывал, я не люблю лезть под кожу.

Мы немножко покатались с Валей по трассе. Валя сидел за рулем. «Рекорд» шел мягко и бесшумно, но очень медленно.

— Это она еще не разогрелась, — всю дорогу повторял Валя.

— Это ты — хреновый водила, — всю дорогу повторял я.

— Куда спешить? Пускай обгоняют, пускай все обгоняют. Главное комфорт. Ты что-нибудь слышишь? Нет! Такая герметизация салона. Что едешь, что стоишь — тишина!

— Хорошо. Я подумаю.

— Тебе вредно много думать, это сразу видно. Ты что, аксакал? Так и быть, даю тебе два месяца гарантии. Если что — все чиню за свой счет, нет — забираю обратно. Да что тут чинить? Ты смотри, какая она твердая, пальцем хрен продавишь. Небось, не проржавеет. Ну что, готовить ужин на троих?

Глава тринадцатая

Мы спим на нарах. Такие двухъярусные нары для детей, деревянные, с перилами, вполне удобные. Рядом с нарами я поставил очень мягкое кресло. Под моим окном растет вековая ель. Курорт! Но нары меня почему-то раздражают, даже удобные, и одеяла с надписью «Бундессобственность» — тоже, и желтая простыня. Я ее брею через день, чтоб не скатывалась.

Вчера мне приснился совсем дурной сон. Короче, я снова на родине, в своей квартире. На дворе весна, Девятое мая, День Победы, выходной.

Я отключил телефон, чтоб Андрей не вырвал меня на фирму. У моих бандитов как День Победы, так новое кровопролитие. А я им не памятник в Трептов-парке — всю жизнь на посту с мечом и чужим ребенком на руках! У меня руки устали от баранки, за меч я могу только подержаться. И меня не интересуют краденые дети.

В День Победы я хочу расслабиться, поспать до десяти, спокойно покурить в туалете. Книг я в туалете не читаю, я вообще их не читаю, даже тонкие. У меня от них запор. Понятно?

Только расслабился — звонок в дверь. Надо было и его отключить, но дверь-то не отключишь. Будут стучать — еще хуже.

— Пароль? — спрашиваю.

— Откройте, — отвечают, — милиция!

Вот это пароль! Я и открыл. А вы бы не открыли? Конечно, открыл. И правда, милиция, и не одна, с соседом с третьего этажа.

— Отстаньте, — говорю, — я уже в этой фирме не работаю, я уезжаю на ПМЖ, я вообще боюсь опознавать трупы.

— Извините, — говорит молодой лейтенант. — Мы не за вами. Вы знаете, кто живет рядом с вами?

— Откуда? Его все знают: Боря Шахов, вор-рецидивист на постоянке. Он часто ко мне заходит позвонить по телефону. Вор в законе, фигура, а телефона нет. Чудно! Приходит всегда в такой детской пижамке в цветочках, под кайфом. Очень вежливый вор. А что?

— Да ничего особенного. Просто в соседней школе ночью убили сторожа. И собака привела к Боре, как всегда. Нужно делать обыск. Будете понятым.

— Не знаю… Мне квартиру оставить не на кого. И с фирмы могут позвонить.

— Это ненадолго. Сегодня праздник. Мы же тоже люди.

У Шаховых открыла Надя, Борина жена, толстая русская красавица. Толстуха всегда вызывает много вопросов. Например, с какого конца к ней подходить? Везде одинаково кругло. Надя торговала на улице от магазина, выпиливала в гирьках дырки и набивала их хлебом. Профи! Я никак не мог понять, как такая образованная женщина может жить с вором-карманником.