Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

Ну вот он, полный покой, полный приемный покой и ни хрена больше. Меня расписали по десяти больничным анкетам, закатали в вену какую-то вечную иголку для вливания чего-то, уложили на сногсшибательную кровать и со всеми предосторожностями покатили в палату. Катили долго по длинным полусогнутым коридорам с самооткрывающимися дверями. Сестричка, которая меня катила, просто сияла от счастья. Почему нет? Я бы тоже сиял, если бы вот так ее катил или себя.

Я себе цену знаю. Мне скромность не к лицу, она меня не украшает, а портит. Скромность — верный путь к безвестности, как шутил наш Паша-бухгалтер, выдавая зарплату.

Но, любуясь мной, девочка немножко увлеклась, и двери лифта захлопнулись перед ее носиком. То есть я с кроватью уже в лифте, а она с носиком еще перед закрытыми дверями. Мы стали нажимать все кнопки, ну, все кнопки, какие были в лифте, нажимали разом. Я лежа, а она стоя. Но двери закрылись, как в бомбоубежище — навсегда!

Ну, мне-то пофиг. Лифт — блеск! Я в нем могу до окончания атомной войны долежать, запросто. Но, думаю, как же они меня теперь лечить будут? Через дверь?

— Ладно! — кричу ей. — Хорош. Не жми на кнопки, не в Сибири — сами откроются.

Вспомнил батю, вдохнул поглубже остатки кислорода. Достал из кармана листик с немецкими выражениями… Ну, на самый крайний случай выражения… там… «я хочу в туалет» или «у меня болит живот». Сунул листик в щель между дверями и стал водить вверх-вниз. Счас сработает… Обычно срабатывало… на Украине. А эта дура в белом халатике подумала, что я с ней заигрываю, записку передаю из неволи, с последними словами. Хвать у меня этот листик! Слышу, задышала быстрее, значит, читает. Потом как закричит:

— Херр Лукацкий! Вы хотите в туалет? Что же теперь делать?

Сработало!

— Что делать, что делать… Сунь листик обратно, и все дела.

А она плачет:

— Я вас не понимаю, я вас совсем не понимаю!

Ага, радуюсь, и ты меня не понимаешь, не только я тебя.

Наконец лифт поехал куда-то. Куда-куда? В сторону морга. Короче, я очутился в подвале. И она в подвале, и все врачи уже там. Вытащили меня из лифта вместе с кроватью, но я с нее сразу же встал и больше не лег.

— Ложись, — говорю девке, — сама, я тебя быстро докачу.

В палате хирургического отделения было темно. Я закатил свою кровать на свободное место поближе к двери, где оно было свободным, и стал третьим. Мне поставили капельницу и попытались засунуть под ноги какой-то большой ящик, как из-под снарядов, но мягкий и в наволочке. А я боюсь, когда у меня ноги выше головы!

— Бросьте! — кричу. — У меня от вас голова кружится и есть сильно хочется.

Они испугались и ящик убрали. А капельница мне понравилась: кап-кап, тихо капает на язвочку, без шума, пыли и боли.

Все утро я был под наркозом. В меня чего-то перекапали и, бесчувственного, кололи, кормили, перестилали и обмывали. Видел я плохо, но тем не менее со всеми здоровался и все время говорил спасибо, даже когда никого не было. Мои соседи меня сразу же полюбили, еще до моего пробуждения. Я их тоже. Жалко, что ли?

Вот это палата, в ней даже умереть не западло. Кажин день подо мной меняют белье, кажин день! Забирают чистое и стелют еще чище. А как немцы перестилают постель — опупеть! Я предлагаю «перестилание постели по-немецки» сделать олимпийским видом спорта. Простыня натягивается как… как что?.. как парус. Во! Видели б меня мои киевские бандиты, на какой кровати я лежу. К ней приделать мотор — «феррари»! Трансформируется во что угодно вместе со мной и моим ишиасом. Каждый больной въезжает в палату на собственной раскладушке, только на своей; а если умрет, на ней его и вывезут всего целиком, а не как у нас — по частям.

В моей палате на троих два телека «LOEW», один душ, кондиционер и телефон. Купи карточку и смотри телевизор по телефону. Непонятно как? Ну и не надо. Я карточку не купил. Зачем? Мои немцы уже обо всем до меня позаботились.

Утром приходил белоснежный чернокожий врач-негр с никелированной тележкой-минирегистратурой и золотой печаткой на пальце. Очень милый застенчивый негр. Не, не голубой, черный. Но он всегда вежливо спрашивал меня: «Wie geht es Ihnen?» (Как поживаете?). Я его тоже не баловал:

— Все хуже и хуже!

— Warum? (Почему?) — удивлялся он.

— Дарум! По кочану! — говорил я по-русски и хлопал себя по лбу.

Он сочувственно кивал головой.

— Херр Лукацкий, вы есть очень интересный запущенный случай. Ваш ишиас мы изучаем всем отделением с утра до вечера, но так и не поняли, как он связан с вашим голодом после еды.

Следом являлся второй совершенно ослепительный гигантский негр, черный динозавр! После Гитлера Германия влюбилась в негров. Это второй народ после евреев, которых она так любит. Все ведущие сексуальных и музыкальных передач — сплошь негры и негритянки. Очень здоровая раса. А мой гигантский негр сразу заговорил по-русски:

— Привет! А вы зачем сюда приехали?

— Я, — говорю, — приехал сюда лечиться. А вы?

Он расхохотался и сказал:

— О! Так… так! Тогда я сделаю вам один совсем маленький укольчик, и мы будем на вас смотреть.

— Все, что угодно, кроме пункции! — согласился я.

— О’кей! — веселился негр. — Мы вообще не применяем русских пыток.

Но после его укольчика я увидел загробный мир, на краю которого стоял мой «рекорд», и Светка Кузькина жалобно стонала:

— Вчера только заправилась, а сегодня стрелка опять на красном!

В больнице я увидел живого курда. Не, не террориста. А может, и террориста… Настоящий живой курд, как по телеку. Нелегал, почти ребенок, а уже курд. С дикими чеченскими глазами и русским языком. Откуда я знаю, где он его подцепил?

Он сам ко мне подошел попрощаться. Его на следующее утро выписывали и могли сделать визу в Турцию, а он в Турцию не хотел, и Турция его не хотела. Поэтому все курды, живущие в Германии, постоянно борются за права курдов в Турции, и при мне боролись, даже напали на израильское посольство. У курдов был похищен их самый главный террорист, его турки приговорили к расстрелу, а похитили другие террористы. Словом, курдом! Так курды чего удумали! Что это «Моссад» подговорил турков, чтобы они наняли бандитов украсть этого суперкурда. Я сразу этого курденка предупредил:

— Ты ко мне слишком близко не подходи, у меня ишиас. Такая зараза! Еще подхватишь, и вот тебе, Лука, новый холокост в натуре.

Но с этим курдом мы подружились до утра. В Германии ему делать нечего, работы нет, даже в больницу положили по случаю. Он тут немножко помогал немцам по хозяйству, «по-черному», за койку. А какие-то злые курдские дядьки заставляют его бороться на немецких улицах за Великий Курдистан. Что дома? Дома не поборешься: турки — звери, янычары. В Израиле эта лучшая в мире «Моссад», а немцы пока терпят и в Турцию не гонят, даже нелегалов.

— А то наши их предупредили, — говорит, — если прогоните, устроим Великий Курдистан в Германии. О’кей?

Серьезно говорит, гад, не шутит и глаза косит на меня. Такой пальцем зарежет, бандит до рождения.

Лежал со мной рядом и озорной немецкий дед. В первый же день он показал мне свою руку:

— Я был в Киеве и там ранен. Я все помню!

— Дедушка, — говорю, — я тоже был в Киеве и тоже мог быть там раненым или убитым. Я вас очень даже понимаю.

Дед кинул в меня конфеткой и зарычал:

— Не говори мне «вы», мы же камрады! Говори «ты».

— У нас в Киеве таким древним дедам, как ты, «ты» не говорят, даже когда убивают.

— Мы не в Киеве!

Тоже верно. Я как-то об этом совсем забыл.

Деду понравилось кидать в меня конфеты, а мне их ловить. А еще он хлопал меня по шее — ну, любовь последняя!

Я ему говорю:

— Дед, в твоем возрасте это опасно.

А он отвечает:

— Матка нах хауз.

Тогда я рассказал иностранцу, что такое «матка» по-русски, вдруг он не знает. Он так ржал, как молодой…

А как-то нацепил на себя шикарный костюм, прилизался. Я даже загрустил: выпишут камрада, кто будет в меня конфеты кидать? А он наклонился и шепчет:

— Я иду в кирху новоапостольскую. Туда и русских пускают. Хочешь?

— Нет, — говорю, — не хочу, мне поздно веру менять, я уже слишком стар для измены.

Второй сосед — очень серьезный гортанный бош, Эрик, все время делал сложную гимнастику, как Каллистрат Матвеевич. Я попробовал рассказать ему о себе. Он ни хрена не понял, но сказал:

— Ты уже неплохо говоришь по-немецки, но мы тебя здесь еще подучим и тогда, может быть, поймем.

Я тоже ни хрена не понял. Чему он может меня научить, если я уже и так неплохо говорю по-немецки, а он не знает русского?

— Как это будет по-русски, — спрашивает и показывает на телевизор.

Я сразу вспомнил, не надо!

— Телевизор.

— Телевизо!.. — отчеканил он.

— Не халтурь, говори полностью. Мне тоже с вами не сладко: засунули все приставки в зад.