Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

Зашел я к Фирциным за день до этого шутц-феста, а они только из магазина. Уже распаковались. Папа сидит за столом, перед ним пять мандаринов, и папа их громко вслух считает, а Леночка покрикивает:

— Убери со стола руки, считай глазами. Ты не один в нашей семье, есть и другие.

А мама мне, извиняясь, шепчет:

— Леночка права, надо экономить на всем, иначе на жизнь не хватит. Но папа так смотрел в магазине на эти мандарины, так смотрел! И Леночка разрешила купить полкило по сниженным ценам.

А я этими мандаринами за неделю так обожрался, и апельсинами, и бананами с финиками. И для кого мне экономить? Я человек одинокий, хотя и молодой. Умру, кому все это достанется? Батя в Сибири, дети там, где меня уже нет, а немецкое государство мне само должно. Что ж, я ему мое же добро обратно возвращать буду? Нет, Рыжий, не дури.

А Лена Фирцина по комнате ходит и стариков муштрует:

— Вам дай волю, все проедите. А мне еще учиться-переучиваться, полжизни не хватит. А на какие шиши?

— Леночка у нас химик-лаборант, — продолжает шептать мне мама, — а последние годы водой газированной в киоске торговала на углу. В день столько зарабатывала, столько зарабатывала: на стакан воды в этом киоске не всегда хватало, так я ей из дому приносила. Ей же тридцати нет, она у нас поздняя. Организм молодой, здоровый, пить просит. А папа вдруг так мандаринов захотел… Леночка, может, пойдем на праздник? Все же идут, неудобно?

— А мне по барабану! — гаркнула Леночка.

— Мне тоже, — говорю, — но писать надо реже, тогда и пить будешь меньше.

Я принес ее папе остаток моих мандаринов, хоть я ему не дочь и даже не внучатая племянница, и пошел на шутц-фест. Недалеко пошел, в холл хайма. Там уже собралась инициативная группа, а тут и я завалил, как председатель.

— Так! Равнение на меня! Смирно! Пиво внести!

А пива-то и нет. И закуски нет, а того, что есть, на всех не хватит. Это уже не одним праздником проверено. Надо посылать кого-то в магазин за большими количествами, а машина только у Кузькиных.

— Где Кузькины? Нету? И машины нету? Тогда приплыли. Зовите Ханса, я хочу с ним срочно говорить.

Ну, привели Ханса-вахтера с мотором. Мотор у него класс — «ауди-80», не самый высший, но все же класс. Ханс очень упитан. Не, не стар. Точно не разберешь, но лет около чего-то. Всегда улыбается и пробует нам что-то объяснить, но у него это плохо выходит. Я ему все время твердил:

— Ханс, учи русский. Будешь говорить, как я, тогда тебя все поймут, даже бандиты.

А он показывает на живот и говорит:

— Кребс.

Посмотрели в словарь, потом на Ханса, потом снова в словарь… Ни фига себе, оказывается, у него когда-то был рак. А теперь его нет, его удалили вместе с пивом и сосисками. Ничего нельзя. А Ханс раньше был моряк, и ему все было можно. Приплыл, значит. Но сейчас ему лучше, и он хочет знать, чего мы от него хотим.

— Ханс! — говорю. Чувствую, что понял. С первого же слова. Значит, я его правильно сказал по-немецки. — Ханс, ты имеешь авто, а мы не имеем, что жрать и пить тоже. А сегодня же шутц-фест, сам знаешь. Поехали?

Представляете, все понял, особенно, «Ханс» и «шутц-фест». Головой закивал, заулыбался.

— Kein problem! Ханс готов!

— Жди здесь, — говорю, — мы сейчас с товарищами посоветуемся и за тобой зайдем.

Пошел я посоветоваться. Товарищи тоже куда-то разошлись, а я задержался около комнаты номер четырнадцать. Она как раз за кухней была, и оттуда доносится Ленин голос:

— Учи, сука, немецкий! Что ж мне, за тебя его учить?

Постой, думаю, чего это она на меня разоралась? Да еще за дверью? Как будто нельзя выйти, туда-сюда? Чего мне его учить? Я и так только что обо всем с Хансом договорился. Машина готова, Ханс готов. У, думаю, змея газированная! Я тебя как-нибудь мопедом перееду. А тут дверь открывается, и вылетает… да не Лена, мамаша ее престарелая. Красная вся, в перьях, в пятнах, как с праздника, шутц-феста. Дичь!

— Это вы, Игорь! А Леночка мне все время твердит: «Мама, учи немецкий язык. Ну хоть с соседками по дому пообщаешься. Я ведь буду на работе. Кто за вас с папой слово замолвит?» Ведь правильно она говорит, правильно?

«Отстаньте, — злюсь про себя, — я из-за вас с пути сбился. Кто помнит, куда я шел? А зачем? Хрен теперь вспомнишь!»

А у меня такое правило: забыл, зачем вышел, — вернись назад. Нет, это не правило дальнобойщика, там дорога, там все наоборот: забыл, зачем едешь, — гони дальше. Я еще раз посмотрел на Ленину маму. Тоже мне, пожилой человек, а сразу с вопросом: правильно-неправильно!

— Нет, — говорю ей вслух, — неправильно. Сука ваша Леночка, так ей и скажите по слогам: су-ка. Повторите.

И пошел назад. А там Ханс все еще стоит как неприкаянный, ждет кого-то. Я ему:

— О, Ханс, хале!

А он так растерянно скривился и тянет:

— Keine! (Мол, никого и ничего!)

И так он это свое keine жалобно протянул, от всей многострадальной немецкой души, что у меня все внутренние органы опустились до пола.

Во гады, забыли, Ханса забыли… Он же тут уже полчаса по стойке смирно стоит. Вот это дисциплина, немецкий порядок!

— Стой, — прошу, — не шевелись еще пять минут, только пять минут! Я за деньгами сбегаю.

Прибегаю к товарищам за деньгами, а там уже Кузькины понаехали, заказ перехватили. Все деньги им сдали, не отбирать же.

Ну что я теперь Хансу должен сказать? Передать привет из Могилева? Я так и сделал. Никуда больше не пошел. Он там, может, до сих пор стоит и жалобно повторяет:

— Keine!.. keine!..

Глава восьмая

Шутц-фест мы таки отметили прямо в холле, с фрау Бузе во главе стола. Был и Ханс, ему подарили коробочку конфет «за нечеловеческую выдержку, проявленную при исполнении наших обязанностей». Пили и за немецких охотников, и за русских браконьеров, и за фрау Бузе — за все, что подвернулось под горячую руку. Один чувак, Розенблюм, даже предложил выпить за русский народ, но его Розенблюмша одернула. Тихо одернула, под столом, но я все слышал и видел, я в это время нагибался за ложкой. Понятно?

— Чего он тебе такого хорошего сделал? Что, больше пить не за что?

О, тут она не права. В корне не права. Если так рассуждать да тостами кидаться, то скоро будешь пить только на собственных поминках за здоровье покойника.

Я вот давно закодирован и терпеть не могу алкоголиков, но за шутц-фест выпил очень маленькую рюмочку израильской водки. Кстати, очень хорошая водка! «Горбачевка», или там «Ельцинка», или, упаси бог, «Жириновка» — их же только в коктейли добавлять, вместо яда.

Потом все скопом, всей колонией, ходили смотреть, как веселятся немцы. Тоже неплохо веселятся, весело: с пивом, с шашлыками. Я скоро ушел домой. Чего я буду иностранцам их праздник портить? А другие некоторые остались до вечера, особенно Простяковы: мать и сын-наркоман. Дети Баку — Лора и Андрюша. К двенадцати и Андрюша вернулся, а следом за ним полиция. Мне после мама Лора с горя все рассказала.

Оказывается, ее сынок с двумя дружками, русскими немцами всю окраину Безеля застроили, частный сектор, блин, по заданию немецкого правительства. Русским немцам много чего тогда раньше давали: и на дом, и на фирму, и на ферму. А немцы из Казахстана и немцами себя называли только на родине почему-то, в пику русским. А здесь — русаки да русаки, а о местных немцах только в третьем лице.

Так вот… Андрюшка Простяков с этими двумя хорошо подружился. За неделю. А маме Лоре и немцы не нравились, и Германия не нравилась, ей хотелось обратно в Баку. Но там не нравилось ее сыну, или он там не нравился. Не один же он бандит, есть и другие. А чему в нем нравиться? Худой, длинный, глаза мутные, как замусоренные, дерганый. Нет, говорю, Рыжий, это — не бандит: все-таки бандит — это… А этот…

А Лора — дамочка! Не моего вкуса, но косила под интеллигенточку. Базарила медленно и очки опускала вниз, как будто они ей мешали смотреть, а носить надо. Лицо сексуальное, не нордическое. Славяническое. Так и хочется трахнуть. За собой, блин, все время следила: как шагнуть, как съесть. Лучше б за мной ухаживала.

Ела только эксклюзив, не из «Альди» или «Лидла» и прочих ширпотребных магазинов. Все — штучное, то, что и я люблю есть. Но не ем же! Потому что все еще это украсть надо, а этого я не люблю. Ей после долго полиция объясняла, что в Германии не все бесплатно.

Зато она первая стала питаться в холле и других к этому приучила. Торжественно питалась, как молилась.

— Аркадий! Что вы там включили телевизор? Выключите немедленно! Я же кушаю.

Лора мне рассказала, что Андрей ее пошел с дружками досмотреть этот охотничий праздник. Ну, поддали, конечно, перед тем. И те, натуральные немцы, тоже поддали, не без того. Они от своего пива немножко дуреют, но совсем немножко. Им в полицейский компьютер попасть неохота. А наши просто дуреют. Вовсю. Им что в компьютер, что в вытрезвитель — сами знаете…