Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

А, все фигня! Я в Берлине, на Большой земле, на самой Большой земле. Но я всегда рано радуюсь, и от этого мне всегда везет. В этот раз повезло тоже. В Берлине меня никто не встречал — ни Коль, ни Шмидт, ни мой дружок Дирк.

— Лука, — спрашиваю себя, — ты звонил перед отъездом Дирку? Где Дирк, где этот чертов немец?

Звоню Дирку:

— Дирк! Я уже в Берлине. А ты?

— О, Иго! А я на работе. Почему ты приехал сегодня? Ты же сказал, что завтра. Ты немножко русский осел, да?

— Глупости! Я не могу быть русским ослом, даже немножко. Я сказал тебе, что приеду сегодня, хотя и не помню какого числа.

Я разменял в банке свои десять баксов и сразу на работу к Дирку. Он поздравил меня с приездом и повез к себе домой. Я пожрал и завалился спать, а Дирк отправился снова на свою работу. Каждому свое. После работы мы пошли с Дирком в ресторан. Спешить некуда. Что, регистрация? В хайме регистрация? Так это еще через всю Германию переть в Бад Пюрмонт. Что ж, я туда совсем трезвый доеду?

В ресторане Дирк меня угостил, там и за…реги… стриро… вались. Он меня постоянно угощал. Я у него раньше два года жил в его доме на крыше, когда работал на заводе «Ифа». Когда же это было? Или не было?

Перед отъездом Дирк дал мне полторы тыщи марок как бы взаймы.

— Иго, купи там себе машину, езди на ней сколько захочешь. Когда надоест, пригонишь ко мне, но за шрот больше тыщи не плати. Остальное тебе на мелкие расходы.

— О’кей, Дирк! У меня все расходы мелкие: брелки там, жвачка, игровые автоматы… Все верну с процентом. Жди!

Когда верну, не сказал, а он и не спросил. Ну, восточный немец не делец.

До Ганновера-Ханофы доехал быстро по самой короткой железной дороге. Но в Пюрмонте мой таксер заблудился в трех улицах и три раза кряду выезжал на одну и ту же заправку. Там его уже за постоянного клиента принимали, сказали, что если он еще раз сюда заедет и не заправится, сделают ему скидку.

Я дал этому чудаку телефон моего хайма. Ну, общаги, если хотите. Таксер попался фантазер — на всех языках шпрехал, кроме русского. Самый трудный язык, говорит. Он позвонил в хайм, а там вахтер-немец отлучился в туалет и вместо него трубку взял какой-то соотечественник из Питера. Таксер спрашивает по-немецки:

— Это русский хайм?

— Да! Хаим, слушает, говорите!

А что тут скажешь? Но все же мы прорвались, к хайму подлетели по-русски: с ревом, с… песнями. «Мерс» же!

Первая рожа, которую я увидел, была Забина, восточная немка, ну, самая главная немка в хайме, главней мужиков. Так с сигаретой и вывалилась из окна. Август был, тепленько. Она по-русски хорошо шпрехала. А тут — полный коллапс: ни здрасте, ни до свиданья. А как же! Еще один бедный еврей на ПМЖ прикатил на «мерсе». Ее еще что удивило: еврей совсем бедный, а весь его багаж — старая сумка с наклейками. Обычно так не бывает, особенно когда еврей — азербайджанец.

Короче, выхожу Я из «мерса», у двери стоит дед — ну, вылитый немец. Курит. Я открываю свой походный справочник самых коротких немецких выражений, ищу, что сказать, как поприветствовать, чтоб не спугнуть раньше времени. Сразу не нахожу и говорю про себя:

— Твою мать! Где же это слово…

А он с таким зверским русским акцентом советует:

— Да говоры по-русски, не мучься.

— О, так вы еще и русский, дедуня?

— Тут все русские, окромя немцев.

— Так я, дедуня, туда приехал или не туда?

— Да туда же! Мать твою нехай!

Ну, так здравствуй, родина евреев Германия! Я даже захотел всплакнуть, но вместо этого спросил:

— Дед, а дед, а куда же тут обращаться, чтоб приняли что ли, зарегистрировали?

Захожу вовнутрь. Хайм как хайм, но за стеклянной перегородкой сидит такой здоровенный дядька, черный, как цыган, сразу видно: немец. Куда только он меня не тыкал: и к Хельмуту за ключами от камеры, и за постелью, и к фрау Забине на регистрацию.

Забина мне дала бумажку с термином. Я должен был прийти к ней в десять ноль-ноль, а пришел в девять часов пятьдесят восемь минут с секундами. Какие дела! Она стоит за перегородкой и курит. Хрен знает, чем занята. Я стучусь. Она злится:

— Вы явились раньше на целых две минуты. Это мое приватное время, вы нарушаете термин. Идите в свою комнату и придите через минуту двадцать пять секунд.

А я всегда считал, что только опаздывать плохо.

— Вот еще! — думаю вслух, чтобы она, стерва, слышала. — Какие, к черту, термины. У меня сумка стоит не распакованная, и мне еще нужно в Берлин Дирку позвонить, что доехал без приключений. Интересно, а пожрать тут дадут?

— Сначала заполните анкету.

— Тю! Какие там до еды анкеты? Я жрать хочу!

— Есть будете по терминам хайма. Подпишите, что у вас нет никакого состояния, недвижимости на родине, что вы не имеете богатых родственников и не ждете от них наследства, иначе кормить вас будут они.

— Лука, что говорит эта женщина? Если бы у тебя были богатые родственники, зачем тебе эта фрау Забина? В хайме ты ее видел! Сидел бы сейчас в ресторанчике на Брайтон-Бич — и все термины.

А вечером меня пригласили на встречу с представителем еврейской общины Ганновера. Встреч я не люблю, особенно со всякими представителями, но на этот раз пошел: вдруг там скажут о прибавке к пособию.

Представитель из Ганновера мне не понравился не то чтобы сразу, а с первого же вздоха. Кто сегодня помнит, что он говорил? А, вот:

— Вы приехали в чужую страну и поэтому ничего не должны требовать, только просить. Никто о вас тут не обязан заботиться. Задача нашей общины и лично ее руководителя фрау Бальдерман — доводить до вас решения немецких властей и нашего еврейского Бога. Вас сюда никто не звал, но, коли приехали, живите тихо.

Ну, вроде все ясно, но не всем. Один встал и таки спросил:

— Я имею один нескромный вопросик: фрау Бальдерман вообще-то еврейка?

— Вообще-то… она немка. Но муж ее в некотором роде еврей. Так?

Все согласились, что так. Коменданты концлагерей тоже были сплошь немцы, а горели там сплошь евреи. Какие вопросики?

— Есть у вас к нам еще просьбы? — осведомился представитель общины.

— А вы помогаете найти квартиру в Ганновере?

— В исключительных случаях.

— А работу?

— Гемайнда — не бюро по трудоустройству. Больше вопросов нет? Тогда все свободны, можете разойтись.

И ни слова о главном — о моей прибавке. Вам это нравится? Мне не очень…

Глава третья

В Пюрмонте таки оказался только пересыльный лагерь. Дальше могли послать по стационарным лагерям вплоть до самых до окраин Германии. До окраин, даже немецких, я ехать не хотел. Я вообще не хотел жить в лагерях, я привык жить на колесах, между пунктами А и Б, между тем, что было и что будет. Кроме того, я терпеть не могу больше двух водил в одной кабине. Хайм мне вреден для здоровья.

Я ненавижу каждый день читать объявления: «Господа! Просим проветривать свои комнаты. В случае непроветривания частных помещений администрация оставляет за собой право открывать ваши окна самостоятельно!»

Ну и с богом, и открывайте самостоятельно. При чем тут я? Я вообще не люблю жить при открытых окнах, даже в мое отсутствие. Я люблю тепло и застой.

Мне говорят: стекла потеют, стены потеют… Подумаешь, я тоже потею, и еще чаще. Что ж, мне теперь всю жизнь с открытым ртом ходить?

А в этой временной пюрмонтовской общаге был киевский беспредел. Кто хотел поскорее слинять на постоянку в лагеря или уйти на квартиру, того держали со страшной силой, а тех, кто почему-то не прочь был жить тут до конца своих дней, распихивали по лагерям уже через неделю.

На второй день мне надоело ходить мимо сонного форменного вахтера и клянчить у него «тютю» для мусора. Мне надоело бегать в столовку в подвале за своей порцией мелко нарезанной немецкой жратвы. Я понял, что это все — большая труба, и труба эта в руках Забины: как хочет, так она на ней и играет. А я тоже трубач с детства, куда ей до меня! Поэтому на все ее вопросы я отвечал честно.

— Служили в армии?

— Как все.

— Адрес школы?

— Не знаю.

— Под каким номером стоял ваш дом?

— Не помню, кто под кем стоял, не помню.

Я заслужил ее доверие, от этого стало еще хуже: она ни за что не хотела со мной расстаться. Я ей свое:

— Я хочу снять одноместную кабину в Пюрмонте. Мне надоели дальняки. Я никогда не водил автобусы и не терплю, когда у меня за спиной сопит больше одного пассажира.

А она мне свое:

— Вы — дикий человек, Игорь, вы нуждаетесь в коллективе. Живите пока здесь.

Тогда я стал сбегать и путешествовать: в Мюнхен, в Кельн, в Голландию… Пюрмонт видел только в подзорную трубу и на карте. Приеду, отмечусь, заберу пособные бабки — и снова в путь.

— Где вы носитесь? — волновалась Забина. — На прошлой неделе я могла устроить вас в чудесный лагерь в Баварии.