Царство страха - Хантер Томпсон

Причал «Хемингуэй» в пригородах Гаваны стал одним из тех вражьих притонов, которые закрыли сразу после выхода указа о борьбе с тлетворным влиянием Запада. Прекратились вечеринки на борту яхт у облупленных набережных. Кубинкам больше не разрешали заходить на территорию причала, а если местные и заходили туда, то они обычно носили полицейскую форму. Так выглядела бы Касабланка, если бы нацисты установили там Новый Порядок. Эрнест Хемингуэй просто бы прифигел.

Мы потеряли кучу времени, плутая по узким полутемным улочкам, покрытым гравием, что тянутся вдоль всего причала. О старых добрых днях довоенного декаданса напоминают лишь несколько сохранившихся больших яхт. Суровая борьба с проституцией нанесла непоправимый урон вечериночному угару Гаваны, и тех немногих, кто продолжил жить на яхтах, ожидает теперь участь шпионов и извращенцев. Моего друга Скэггса из Литл-Рока арестовывали четыре раза только в тот день, когда мы с ним повстречались. Полиция приходила трижды в ту ночь, которую мы провели на его яхте, стараясь расслабиться за просмотром новостей о войне по телевизору. Скэггс вопреки запретам прятал его у себя на камбузе.

Мы сидели за столом из тикового дерева в капитанской кабине его яхты производства «Грэнд Бэнкс», когда по телевизору передали, что югославы взяли в плен американских солдат. Это была одна из тех сцен, которые отпечатываются в твоей памяти на всю оставшуюся жизнь – люди рыдают и кричат в Техасе с ужасом в глазах, соседи разражаются словесным поносом на лужайках перед своими домами под пытливым взглядом многих телекамер, и собаки облаивают телевизионщиков.

Скэггс стукнул кулаком по столу и заорал:

– ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ДЕРЬМО-ТО КАКОЕ ДЕПРЕССИВНОЕ! ЭТИХ НАШИХ ВОЕННЫХ-УБЛЮДКОВ НАДО РАССТРЕЛЯТЬ ЗАВТРА ЖЕ УТРОМ!

– Что? – отозвался я. – Возьми себя в руки, Скэггс. Их нельзя расстреливать, они же военнопленные.

– Ерунда, – сказал он. – Они – шпионы. Их надо Поставить К Стенке. Только так удастся привлечь внимание президента.

Я обомлел. Скэггс всегда бескомпромиссно поддерживал Клинтона, а Скэггсова жена – ярая противница смертной казни. Каждый год она два или три раза ездит в Вашингтон – лоббирует борьбу с полицейским произволом. От него как-то не ожидаешь услышать призывы расстрелять американских военнопленных. Но в тот вечер его жена не сидела вместе с нами на Кубе, и он мог не сдерживаться.

– Сукин сын зашел в этот раз слишком далеко, – пояснил Скэггс. – Он думает, что может сбрасывать килотонные бомбы на каждого, кто не отдает ему честь.

Он возмущенно покачал головой и отрубил несколько кусков льда ножом для колки.

– Президент не сумасшедший, он просто глуп. Я это давно уже понял, еще когда собирал деньги на его проклятые бесконечные предвыборные кампании.

Яхта задрожала у нас под ногами, когда Скэггс спрыгнул в трюм, где у него стоял музыкальный центр.

– К чертовой матери! – гаркнул он. – Давай-ка лучше послушаем Сонни Бой Уильямсона.

Я почувствовал дрожь во всем теле, когда громыхнул усилитель. Звук у него работал что надо, все так и подскочили; Хайди даже попыталась встать, но ее снесло обратно. Музыка превратила каждую уключину, каждую деревянную деталь яхты в подобие своеобразного микрофона; настоящий шок наступал каждый раз, когда Сонни Бой брал струну G. Cтаканы звенели на столе.

Музыка играла так громко, а новости о Войне были настолько ужасающими, что нам потребовалось время, чтобы понять, что кто-то стучится в заднюю дверь. Оказалось, пришел полицейский, попенять нам на шум. Скэггс отвел его в сторонку, а мы направились в каюту сосать исступленно наши «Кохибас». Ни мы, ни Скэггс не совершали никаких преступлений и не хранили запрещенных веществ, но полицейские тем не менее внимательно следили за нами, а это не добавляет спокойствия, и особенно – за границей.

Мы ждали в аэропорту Рэя, известного также как полковник Депп, моего личного телохранителя и международного тур-менеджера из Лондона, когда я услышал этот незабываемый вой электродрели, который доносился из-за закрытой двери, расположенной рядом с багажным конвейером. Судя по звуку, дрель впивалась во что-то мягкое, и мне даже показалось, что я догадываюсь, во что это она впивается – ведь мой собственный чемодан просверлили минимум раз пять, когда мы прилетели сюда два дня назад. Пять аккуратных маленьких дырочек, просверленных под пятью разными углами. Я знал, что теперь пришла очередь Рэя, и ждать нам еще долго.

Халсбанд неуклюже осел на своем стуле и заказал еще четыре «мохито»[21], пока Хайди ходила взад-вперед. Рэй все не выходил, и мы могли только догадываться, что там у него происходит. Если уж в этой стране принялись просверливать ваш багаж, следует приготовиться к тому, что в следующие несколько часов придется порядком понервничать. Для начала вашу сумку пометят не предвещающей ровным счетом ничего хорошего красной надписью ХХХ, затем ее тщательно обыщут и проверят. Вам постоянно будут задавать вопросы об одном и том же: «Почему у вас с собой красные сигареты? Вы носите вставные зубы? Пройдите со мной к рентгену. Почему вы сюда приехали? Что вы носите в той зубной щетке? Ваша мать родилась в Алжире? Кто ваш личный зубной врач? Почему вы такой нервный?»

Правильный ответ на все эти вопросы: нет, нет и все тут. В противном случае непоследовательность может стоить вам десяти лет в кубинской тюрьме. Никогда не будьте непоследовательными. Если вы уже ответили таможеннику, что ваша мать работала зубным врачом в Алжире, то вы должны в точности так же ответить и второй раз. Не меняйте в ваших ответах ничего, в противном случае вы вляпаетесь в неприятную историю. Я знал, что у Рэя с собой целый чемодан самых разных подарков, начиная с абсента и биноклей ночного видения и кончая ювелирными изделиями с нацистской и эсэсовской символикой. Он также вез с собой из Европы дефицитные на Кубе лекарства, эксклюзивные восточные веера ручной работы, он провозил несколько тысяч долларов, парфюмерию, видеокамеры, порнографию и дорогое оборудование для татуировки. Он выглядел как международный Сутенер, которому глубоко начхать на все законы этого мира. Если бы его багаж стали обыскивать, то он бы попал по-крупному.

На телевизионном экране в зале аэропорта кубинский оркестр пел «Гуантанамеру», но нам было совсем не до музыки.

– Похоже, нам придется возвращаться в город без Рэя, – прошептал я Халсбанду. – Его сейчас вполне могут взять.

Халсбанд выглядел испуганным и быстро допил свой «мохито».

– Да не думай ты о копах, – сказал он мне. – В этой стране все милиционеры. У Рэя все будет в порядке. Он – пуленепробиваемый парень.

Как раз в этот момент в аэропорту погас свет, и все замолчали. Я почувствовал, как кто-то крепко сжал мою руку, и услышал стон Хайди: «О Господи, Господи…»

И тут перед нами возник Рэй. Он незаметно проскользнул через таможенный контроль, когда погас свет и толпа туристов-параноиков впала в панику. Мы мгновенно оплатили счет в баре и, не говоря ни слова, бросились к ожидавшему нас белому «лимузину». Государственный террор ощущается на Кубе на каждом шагу, поэтому умные люди сматываются при первых же его признаках. Если начинается паника, то следует крепко сжать в руках бумажник и спокойно ИДТИ к ближайшему выходу, но ни в коем случае не бежать. В подобных ситуациях женщины всегда хватаются за свои кошельки и стараются не проявлять ни малейших признаков страха, но вести себя достойно не так-то просто, если вы находитесь в заграничном аэропорту, кишащем извращенцами, ворами, шпионами и коммунистической милицией.

А для побега из этого проклятого аэропорта сложно найти что-либо менее подходящее, чем полностью убитый 49-летний «кадиллак» с подержанным Югославским двигателем под капотом.

Когда я сейчас думаю о Кубе, я вспоминаю набережную Маликон ночью, Рослых Копов, разъезжающих под моим балконом в гостинице «Националь» на блестящих черных мотоциклах, контролирующих дорожное движение и выслеживающих сутенеров и коллаборационистов, обвиняемых в связях с тлетворным Западом… Я вспоминаю сводки теленовостей с Войны, непрекращающуюся болтовню Кристиан Аманпур, корреспондента CNN в Албании, Дэна Ратера, с нетерпением ожидающего очередной налет на Белград, и обошедшие экраны всего мира взятые в плен американцы, с оборванными тряпками на голове, запекшейся черной кровью на глазах и дергающимися от страха скулами. Я вспоминаю круглосуточные выпуски новостей по обоим телевизорам в наших гостиничных апартаментах, вспоминаю, как люди с разными политическими взглядами возбужденно бегали туда-сюда и передавали друг другу новости и слухи. Каждый день мы проглатывали 30 или 40 бутербродов с какой-то странной колбасой и 40 ковшиков дефицитного на Кубе мороженого. Время от времени позванивали телефоны, иногда они просто звонили, а на другом конце слышалось глухое молчание. Те немногочисленные новости, которые доходили до нас по телефону, казались сфальсифицированными и устрашающими. То США должны были сбросить на Гавану атомную бомбу, то бомбы, начиненные напалмом и нервно-паралитическим газом, или забросать город гранатами с начинкой из вшей. Кто-то позвонил из Хьюстона и сообщил, что прошлой ночью взорвали ворота американского посольства. Юрист из Швеции, бороздящий Карибское море на декадентской яхте под названием «Власть белой расы», сказал, что слышал по своему коротковолновому радио, что Клинтон официально объявил войну Кубе.