Забытые смертью - Эльмира Нетесова

Поначалу работал в рубахе. Но ближе к полудню солнце так припекло, что не только рубашку, но и брюки снял. В кабине дышать было нечем. Жгло солнце. Обдавал жаром раскаленный двигун

трактора. Сергей обливался потом, задыхался в удушливой пыльной жаре, рад был из собственной шкуры выскочить. И, едва подъехав в обед к палатке, тут же нырнул в Алдан смыть с себя соленый панцирь.

До сумерек не ушла бригада с деляны. Трелевщик раскалился от жары. К нему не прикоснуться. Работать в нем стало сущим наказанием.

— Выскочи, перекури! Давай подменю! — вскочил на подножку Никитин. И, намочив водой носовой платок, завязанный на узлы со всех четырех концов, натянул Сергею на голову.

И вмиг перестали крутиться перед глазами цветные круги.

— Ляжь на пяток минут под дерево. Остынь. Чтоб солнечный удар не схватил, — подтолкнул Никитин Сергея к траве, сам вскочил в раскаленное пекло кабины трактора.

Сергей шел, шатаясь, в тень. Хоть бы глоток воздуха, хоть бы секунду тишины…

Воет бензопила, ревет трелевщик, стучат топоры, ухают взрывами падающие деревья, стонет тайга…

Кто-то сзади окатил Серегу тепловатой водой. Ухватил за плечи. Приподнял, поволок в тень. Сунул в лопухи гудящей головой.

— Лежи! Мать твою! Зачем до блевотины пупок рвешь, хмырь немытый, задрыга зеленая? Тут черт сдохнет с непривычки! Канай, потрох! — прикрыл голову Сергея сорванным лопухом и зашагал в кромешный ад, гудевший рядом.

— Эй, Шик! Куда прешь, скотина? — послышался рычащий мат на засыпку.

Сергей лежал, уткнувшись головой в траву. Как хорошо и прохладно здесь, если не поднимать голову, не видеть и не слышать, что творится рядом.

— Хлебни! — дернул кто-то за обгоревшие плечи и сунул в лицо кружку воды. — Пей все! Во! Молоток! Теперь закури. И не лежи! Сядь! Так легче будет. Скорее в себя придешь. Ну, верно? То-то!

Через полчаса Сергей снова влез в бульдозер, обвязав голову мокрой майкой.

Обжигало ступни ног. Но работать в обуви было невозможно. Казалось, кожа горела живьем.

И лишь в сумерках, когда люди перестали видеть, прозвучало громкое:

— Шабаш, мужики!

Сергей, подогнав трелевщик к палатке, заглушил его, вывалился из кабины и — мигом к реке, нырнул в воду. А она что парное молоко. Теплая.

— Сергей! Давай на ужин! — позвал Никитин. Но так не хотелось вылезать из воды.

— Садись, ешь. И спать. Дня три тяжело будет. Потом привыкнешь, — успокаивал Никитин.

— Силен мужик! У нас в трелевщике никто из новичков больше часа не выдерживал, — сказал кто-то, хлопнув Сергея по плечу. И вдруг, совсем внезапно, за спиною взвыло надрывно:

Приморили, суки, приморили И сгубили молодость мою,

Золотые кудри поредели,

Знать, у края пропасти стою…

— Хлебнул чифиру, падла! — встал Никитин. И, грохнув по столу кулаком, рявкнул: — Заткнись!

Песня оборвалась. Бригадир спросил, насупясь:

— Был договор завязать с чифиром? Я вас всех спрашиваю?

— А кто чифирил?

— Я — ни в зуб ногой, — спрятал Вася в карман пачку чая за спинами мужиков.

Сергей привыкал к новому месту тяжело. Мерз ночами, задыхался от жары днем. Насильно заставлял себя есть рыбу, которую не терпел с детства. Курил махорку до скрипа в горле. Не мог смириться с постоянной грязью в палатке.

Так, вернувшись с работы на третий день, увидел окурки на своей раскладушке. Приметил, что чужие руки шарили в чемодане.

Оглядев ноги мужиков, увидел свои носки у того, кого вся бригада звала Шиком.

Дождавшись, когда Никитин выйдет из палатки, подошел. Схватил за грудки. Притянув к себе растерявшегося от неожиданности мужика, сказал глухо:

— Башку сверну, если еще раз станешь рыться в моем чемодане. Мелкий воришка! — откинул от себя резко. И, повернувшись к мужикам, обступившим со всех сторон, добавил: — Я в геологии пахал. Там вашего брата — бывших зэков, — хватало. И фартовые были. Но они не шарили у своих, не трясли тех, с кем хлеб делили. Западло считали такое. Выходит, вы хуже щипачей. Срываете все, что под рукой. И после всего зовете себя мужиками? Не смешите, фраера! Но если засеку кого еще раз, пожалеете, — пригрозил тихо.

В это время вошел Никитин. И никто из мужиков не подал виду, что произошло.

Но Сергей чувствовал, что его «пасут». Следят за каждым шагом, карауля миг, чтобы свести счеты. И стал осторожным, осмотрительным. Но случая не представлялось. Все ж однажды возмутился кто-то из бригады и потребовал, чтобы Сергей, как и все, тоже дежурил на кухне.

Как ни упирался Никитин, что работать на трелевщике — не кашу варить, пришлось уступить бригаде.

Сергей уже приготовил обед, когда к нему подошел чифирист Вася.

— Дай кайфа, — потребовал настырно и пошел к полке, где лежали пачки чая.

— Бери, чего мне дурака жалеть. Но если найдет бригадир или мужики, на себя обижайся. Выкинут с деляны, — предупредил Сергей. Он не стал запрещать, отнимать. И это удивило. Сергей понимал, что Вася не один. Кто-то есть за его спиной.

Так и оказалось. Через несколько минут, едва Вася нырнул за палатку, на лошади подъехал Никитин и спросил:

— Серега, тут Васька с Шиком не появлялись?

— Не знаю, не приметил, — но бригадир уже нырнул в кусты за палатку. Вскоре оттуда послышался глухой звук удара, треск кустов, кто-то бежал, а вслед ему неслось злое:

— Глотку порву гаду!

Едва Сергей оглянулся на голоса, за спиной увидел Шика. Тот быстро положил на место пачки чая и, приложив палец к губам, попросил Сергея молчать. Он отвернулся, сделав вид, что не приметил. И тут же из-за палатки появился разъяренный Никитин.

— Еще хоть раз увижу тебя у палатки в рабочее время, смотри, обратно в зону отправлю! — пригрозил Шику.

— А я что? За куревом! Махры вот взял. Иль тоже запретишь?

— За махрой? Ты кому мозги сушишь? Условничек! Иль воля надоела?

— Не стоит, Федор! Не перегибай! Не грози клеткой! Не по-мужски такое! Не он, так за него кенты отпашут. А зоной не стоит. В ней всяк оказаться может. И без вины. Тот чифир того не стоит. Не мотай на душу лишнего. Пусть Живет, как может. Ты не благодетель. Не попрекай, — остановил Никитина Сергей. И бригадир, досадливо махнув рукой, поехал на деляну.

Следом за ним поплелся Шик.

С того дня пятеро условников, работавших в бригаде, перестали присматриваться к Сергею.

Но и сам водитель, привыкнув к новому месту, работе, людям, забыл, что рядом с ним живут те, кого в любое время злой случай может вернуть в зону.

Так бы оно и случилось, но судьба уберегла. И поваленное Шиком дерево не убило, лишь оглушило Петровича, обрубавшего сучья со ствола, готовя его под хлыст.

Ованеса до вечера приводили в себя. А условники бледными тенями просидели у костра до глубокой ночи. Курили молча, озираясь затравленно на палатку.

Когда Петрович пришел в сознание, Шик вздохнул так, будто сам перенес удар по голове макушкой сваленной ели.

— Прости, Петрович, падла буду, ненароком все случилось. Чтоб я накрылся, если темню! — подошел Шик к нему. Но Никитин, проходя мимо, оттеснил его в сторону и сказал сипло:

— Сгинь, зараза!

Сергей лишь потом узнал, что, попади Петрович в больницу и узнай о причине несчастного случая с ним милиция, всех условников в тот же день вернули бы в зону.

Понемногу водитель узнавал людей, с которыми свела его судьба.

Вместе с Никитиным он уже не раз бывал в Якутске, и тот по пути рассказывал о мужиках бригады, ближе узнавал Сергея.

Эти поездки сблизили их, научили понимать друг друга без слов, доверять без оглядок и опасений. Незаметно они стали друзьями. Вместе ездили в село в дождливые ненастные дни, когда работа на деляне становилась сущим наказанием.

Сергей имел женщин. Но никогда не поддерживал сальных, грязных разговоров о них. Не хвастался успехами у баб. Не терпел пересудов. И считал, что всякий мужик получает от бабы ровно столько, сколько сам способен дать ей.

Он не признавал ненавидящих, не терпел матерившихся. Смотрел на них с усмешкой и жалел в душе каждого, считая, что обойдены они любовью лишь потому, что сами не любили.

Заводить вторую семью Сергей не спешил. Считал, что с этим он никогда не опоздает. Да и не встретилась шоферу такая, без какой он не смог бы жить. Ни одна не запала в душу. И, проведя ночь-другую в постели очередной бабенки, утром уходил спокойно. Ничего не обещая на будущее. А едва ступал за порог, забывал имя.

Из писем матери и сестер он знал, как живется им в деревне. Помогал деньгами. Но отпуск откладывал, не торопясь появляться в селе, где никто не понял, почему от него навсегда уехала Ирина. Сам он не хотел говорить на эту тему. И ни одного письма не написал той, которая оставила его в друзьях на всякий случай, будто про запас.

Он ничего не знал о ней и не пытался интересоваться. К чему, считал он, искать то, что никогда ему не принадлежало.