Щит на вратах - Андрей Посняков

Хельги не перебивал женщину, чувствовал — ей нужно выговориться. Наверное, он и нужен-то был ей не столько как любовник, сколько в качестве человека, которому можно рассказать все. Князь расслабленно закрыл глаза.

— Ты слушаешь меня? Не отвечай, вижу — веки дрожат. Слушай… О, как ты хорошо слушаешь! Как никто…

— А сын? Диомид?

— Он не слушает меня никогда. Слишком независим. И играет с огнем… Слава богу, базилевс пока не чувствует исходящей от него опасности… Но если почует… Я очень боюсь за Диомида… Люблю его больше всех своих детей. Может быть, потому, что младший…

Хельги улыбнулся, вспомнив своего маленького сына, Ингвара. Сына от ладожской красавицы Ла-диславы. Скоро ль увидит их? Скоро ли обнимет дочерей, Сельму?

— О, у тебя такое лицо… — прошептала Евдокия. — Лицо человека, привыкшего повелевать. Ты не простой человек, нет… Скажи, кто ты?

— Искатель удачи, свободный северный ярл, — почти не соврал князь и тут же поинтересовался насчет ведьмы: — Говорят, ведьма часто приходит во дворец…

— Ведьма?! — вскрикнув, Евдокия чуть было не свалилась с ложа. — Ты тоже знаешь о ней?

— Так, слышал от Диомида. Она и в самом деле колдунья?

— Не знаю. — Женщина пожала плечами. — Разное говорят… В общем-то, не лишена определенных способностей, пользует тут кой-кого. — Евдокия усмехнулась и тут же жестко сжала губы. — С тех пор как она появилась, базилевс стал другим. Словно бы подменили… Понимаешь, он и раньше был необуздан в страстях, но сейчас… Недавно отдал приказ подвергнуть четвертованию дезертиров с городских стен. А там ведь совсем еще мальчишки, да и дезертиры ли они? Не разбирался, словно бы подзуживал его кто-то… Потом, я видела, молился в Святой Софии, просил прощения у Господа, плакал… И так не раз уже. Словно бы два разных человека.

«Два разных человека…» —мысленно повторил Хельги. Базилевс? Неужто Он забрался так высоко? Нет, не может быть… Надо заняться ведьмой — только так можно выяснить, что тут к чему. И закончить наконец проверку паракимомена, комита финансов. Что связывает его и ведьму?

— О чем ты задумался? — шепотом поинтересовалась Евдокия.

— О паракимомене Экзархе, — честно признался князь. — Возможно, у меня будут с ним важные имущественные дела… Было б интересно узнать, что он за человек.

Евдокия фыркнула:

— Обычный, каких много. Нет в нем ни демонической страсти, ни особой доброты, ни зла. Правда, есть жажда власти, хитрость, коварство — но без этих качеств во дворце быстро погибнешь. Да, еще одно… — Женщина вдруг рассмеялась. — Экзарх тщательно скрывает это, но кое-кто знает… зачем ему нужна ведьма. Видишь ли, паракимомен — плохой любовник, и ведьма повышает его мужскую силу.

— Всего-навсего? — разочарованно улыбнулся князь.

Он покинул любовницу, когда забрезжил рассвет и стройные вершины кипарисов окрасились золотым светом солнца. Прошел мимо ворот, оглянулся… кто-то бежал следом за ним. Диомид…

— Напрасно ты вчера так рано ушел. — Догнав князя, юноша пошел рядом. — К нам в таверну заглянул Антоний, судья. Ну, помнишь, в суде, такой рыжий, кудрявый?

— А, — вспомнил эпикурейца Хельги. — И что ему от меня надо?

— Нужно с ним поделиться, — прищурился Диомид. — Без его помощи нам бы трудненько пришлось.

— Ты сказал — «помощи»? — Князь усмехнулся. — Честно сказать, я ее что-то не очень заметил.

— Я не так выразился. — Парень покачал головой. — Не помощь, просто благожелательное к нам отношение. Поверь, это много значит.

— Ясно. Где судейские, там ищи взятку. Сколько он хочет?

— Немного. Всего два десятка солидов.

— Ничего себе! Десять коров. Целое стадо!

— Поверь, это того стоит.

— Ну, коли ты говоришь, заплачу. — Князь засмеялся. — Где мы с ним увидимся? Или ты сам передашь?

— Лучше ты, — замялся Диомид. — Видишь ли, за мной могут следить… наверняка уже следят, а базилевс недавно объявил борьбу с нечистыми на руку чиновниками.

— И что же грозит мздоимцу судье?

— Конфискуют половину доходов.

— Всего-то? Надо сказать, базилевс борется со взяточниками довольно мягко.

— Базилевс понимает — других чиновников взять негде. Но не это главное… Понимаешь, Антоний собирается войти в синклит… Влиятельные люди поддержат его, но он должен быть чист.

— Что ж тогда не потерпит со взяткой?

— Когда еще он станет сенатором! А жить-то надо — у Антония большая семья.

— Ладно. — Князь махнул рукой. — Когда, где?

— Сегодня днем на ипподроме. Как раз будут скачки. Ваши места на южной трибуне.

Когда Хельги, прихватив с собой солиды, подходил к ипподрому, расположенному неподалеку от императорского дворца, солнце уже поднялось высоко. Впрочем, стояла осень, и порывы северного ветра были достаточно прохладны и злы. Поплотнее завернувшись в мантию, князь гордо прошёл мимо общих ворот, предназначенных для черни, — там уже собралась огромная толпа зрителей, в самом деле огромная, не меньше чем два раза по десять тысяч человек, а может, и того больше. Как раз открыли ворота — и люди, крича и толкаясь, словно воронкой втягивались на трибуны ипподрома. Повсюду слышались вопли, стоны задавленных, ругань. Воины в блестящих панцирях еле справлялись с толпой. Хельги осуждающе покачал головой — устраивать зрелища во время осады, когда договорившиеся с киликийскими пиратами русы вот-вот полностью блокируют город, было довольно безалаберно. Хотя, с другой стороны, может, и верно — подбодрить дух народа.

Ветер трепал знамена и натянутое над ареной огромное полотнище из пурпурный шелка, пахло чем-то странным, приятным. Пробравшись на трибуну, князь покрутил головой и принюхался. Чем же…

— Кедровые шишки, — улыбаясь, уселся рядом рыжий судья. — Их специально смешивают с песком и посыпают арену — для благовония. Вы за кого болеете? За «голубых»? За «зеленых»? За «красных»?

— За «зеленых», — вымолвил несколько ошарашенный подобным напором князь.

Судья обрадовался и с детской непосредственностью хлопнул его по плечу.

— Вот здорово! Я тоже за них. Хотя базилевс и его супруга болеют за «голубых», но большая часть синклита, как и мы, — за «зеленых».

— Эй, Антоний! — с верхнего яруса помахал рукой человек в шляпе с загнутыми полями, в роскошной синей мантии и ярко-голубом таларе. — Ставлю десять золотых на «голубого» возницу!

Судья помахал в ответ и обернулся к Хельги. Спросил чуть смущенно:

— Вы принесли?

Князь молча кивнул.

— Сейчас подойдет служитель. Поставьте все деньги на «зеленых».

— Но… — замялся Хельги.

— Поставьте, — мягко улыбнулся Антоний. — В конце концов, именно за этим я сюда и прихожу. Да и все… Азарт! Разве ж может хоть что-либо сравниться с этим благородным чувством?

Хельги понимающе кивнул. Теперь понятно, зачем этому эпикурейцу срочно понадобились деньги. «На жизнь» — как же!

— Смотрите, смотрите, базилевс! — Антоний затормошил князя за рукав и, поднявшись на ноги, закричал: — Многая лета базилевсу Василию!

— Многая лета! — заорали трибуны. — Многая лета-а-а!

Милостиво кивнув народу, император, в окружении тяжеловооруженных воинов и свиты, прошествовал в богато украшенную позолотой ложу. Высокий, крепкий мужчина в пурпурной мантии, с красивым волевым лицом.

— А вот и императрица, — Антоний кивнул куда-то в сторону выстроенной у самого ипподрома церкви. Хельги знал уже, что женщин на ипподром не пускают, не делая исключения и для супруги базилевса, потому и не особенно удивился. Лишь бросил рассеянный взгляд на окна церкви… И вздрогнул. Что это? Показалось? Нет, точно, хорошо знакомое мраморное лицо. Евдокия… Что ж, почему бы и ей не полюбоваться на скачки? Она ведь, в конце концов, знатная дама.

— Видите ту женщину, в окне церкви… — на ухо прошептал судья. — Во-он, скрылась за пелериной. Лицо такое красивое, каменное, словно у статуи.

— Вижу, — кивнул князь. — И кто же она?

— Как, вы не знаете?! — Антоний с недоумением посмотрел на князя. — Это же сама Евдокия Ингерина, супруга базилевса!

Супруга базилевса… Так вот оно что!

В общем-то, Хельги не удивился, ожидал чего-то в этом роде. Ну, императрица в любовницах, ну и что? Он ведь и сам не конюх.

— Едут, едут! — вдруг закричали все, да так громко и возбужденно, что казалось, от этих воплей сейчас упадет небо.

Пока князь и судья рассматривали императрицу, базилевс подал знак, и из распахнувшихся ворот под императорской ложей вынеслись, вылетели, ворвались на арену четыре сверкающие колесницы, запряженные четверками сытых и злых коней. В их коней были вплетены разноцветные ленты, у каждой колесницы — своего цвета: зеленые, голубые, красные, белые. Такого же цвета была и одежда возниц. Словно внезапно налетевший смерч, колесницы помчались по кругу, едва не сбивая друг друга. Вперед поначалу вырвалась красная, потом ее обошла белая, а ее, в свою очередь, голубая. Трибуны ревели. Зрители свистели, улюлюкали, орали, даже сам базилевс поддался общему настроению — что-то кричал, вскакивал, засунув два пальца в рот, свистел. Отрешенно взирающий на все это непотребство Хельги почувствовал, что и его захватывает тупая, нерассуждающая сила азарта. Он тоже поднялся на ноги, крикнул…