Щит на вратах - Андрей Посняков

Судьи — желчный желтолицый старик, жизнерадостный эпикуреец с рыжими кудрями и пара совсем неприметных личностей, видимо не судьи, а заседатели, — как раз заканчивали разбирать очередное дело, приговорив сидевшего напротив испуганного лопоухого парня к штрафу и битью плетьми за прелюбодеяние. Услыхав приговор, лопоухий воспрянул душой, неумело пытаясь скрыть радостную улыбку, — видно, ожидал услышать куда более суровый приговор. Его тут же вывели под руки стражи. Секретарь суда — чернявый молодой человек с бегающими глазками — выложил на длинный стол перед, судьями очередной список.

— Дело о конфискации имущества сурожских купцов, — дребезжащим голосом огласил старик. — Истец — сурожские купцы. Представители… — Судья строго оглядел зал. Какие-то парни, азартно игравшие в коети на задних рядах, скорее всего — студенты, на некоторое время притихли. Диомид встал, поклонился судьям и, подозвав секретаря, что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и подбежал к судьям.— Представители — торговый гость Хаки Сурожец и Диомид, юрист.

Услыхав имя Диомида, на задних рядах заинтересованно загудели. Диомид повернулся, поклонился и им.

— Ответчик, — продолжал старик, — таможенный чиновник Мелезий, обвиняемый в злоупотреблении властью. Имеются ли свидетели?

— Имеются, уважаемый суд, — важно отозвался Диомид. — Ожидают снаружи. Велите позвать их.

— Позовем, когда нужно будет, — кивнул судья. — Суть дела нам огласит почтеннейший Автарх. — Он кивнул рыжему эпикурейцу. Тот оторвался от чтения документов, встал и хорошо поставленным голосом зачитал:

— Торговый корабль, скафа под названием «Гонец Гнева», принадлежавшая ранее иному лицу, была объявлена конфискованной в качестве уплаты долга. Каппадоккиец же купил корабль у упомянутого лица и затем, загрузив его пифосами с зерном, прибыл в столичную гавань для продажи груза, где скафа была опознана чиновниками таможни и конфискована вместе с грузом.

Прочитав, рыжий судья уселся на место. Чуть впереди, с краю, Хельги заметил багроволицего толстяка таможенника, который, похоже, был полностью уверен в благоприятном для себя исходе процесса. Ознакомив присутствующих с делом, судья объявил выступления сторон. Чиновник таможни лениво подтвердил зачитанные судьей факты, а представитель истца Диомид произнес весьма красочную речь, то и дело прерываемую аплодисментами с задних рядов. Сурожские купцы вначале предстали в ней добросовестно заблуждающейся стороной, потом — жертвами подлого обмана со стороны бывшего владельца скафы, не иначе как вступившего в тайный сговор с вороватыми таможенными чиновниками, и в конце концов превратились в героев, рискуя жизнью привезших зерно в осажденный варварами город.

— А наши тупые таможенники, — с горечью покачал головой Диомид, — вместо того чтобы приветствовать этих скромных героев, поистине отважных и бескорыстных людей, ввергли их в беспричинную нищету, коварным образом конфисковав не только скафу, но и груз.

— Есть ли у потерпевших купцов свидетели? — осведомился судья.

Свидетели, конечно, нашлись — юноши из самых знатных семей, друзья Диомида, чье слово, ввиду знатности их родов, весило гораздо больше, чем слова всех таможенников гавани Феодосия.

Именно об этом было сказано в пока еще действующем своде законов — «Эклоге», о чем не преминул напомнить ушлый защитник: «Свидетели, имеющие звание, или должность, или занятие, или благосостояние, наперед считаются приемлемыми». Уж конечно…

Таможенник, понятное дело, орал, брызгал слюной, и складывалось такое впечатление, что его вот-вот хватит удар. Судьи переглянулись. Свидетели вполне заслуживали уважения и веры, однако и ссориться с государственным учреждением тоже было как-то не с руки. Вот и шептались, думали, пока Диомид, хитро прищурившись, не назвал еще одного свидетеля, самого главного:

— Господин Овидий Тселл, первый помощник префекта!

Слушатели зашушукались, стали оглядываться в поисках столь достойного человека. Таможенник угрюмо вздохнул. Овидий был представителем дворца, а таможня — государства. Дворец всегда хотел подмять, заменить собой государство и в этом вполне преуспел. Так что курирующий таможню Овидий был поставлен Диомидом в весьма щекотливое положение. С одной стороны, сам конфисковывал судно, с другой — делал это с подачи портовых чиновников, того же Мелезия, что давало повод лишний раз унизить государственные структуры в пользу дворца, что Овидий с легкостью и проделал. Сам, конечно, на суд не пришел — послал представителя, но таможню уел, да еще как! Теперь выходило, что все государственные служащие должны держать ответ перед ведомствами дворца! «Чтобы впредь не происходило таких безобразий». В общем, Диомид ловко отспорил и судно, и товар, уже, кстати, реализованный, — значит, за него должны были заплатить…

Решив обмыть удачное завершение дела, Хельги, Диомид и молодые парни-свидетели отправились в ближайшую таверну, где и зависли до вечера, беззаботно веселясь в окружении молодых гетер и кувшинов с забористым хиосским вином. Князь все хотел поговорить с Диомидом по душам, выспросить и про чиновников дворца, и про ведьму, и про притон с синим сердцем. Наконец улучил момент, увел парня на улицу, подышать свежим воздухом.

— Притон? — не понял юноша. — Какой притон? С каким еще сердцем? Ах, ты про это… — Он усмехнулся. — Вообще, этот вертеп давнишний, ему уж лет десять… Девы? Девки там не так давно стали появляться. Подожди, сейчас скажу точнее… Так, я впервые переспал там с одной… это было, было… наверное, год назад. Ну да, как раз тогда доместик схол Христофор привез базилевсу голову мятежника Хрисохира.

— Хрисохир… — Хельги постарался запомнить имя. — А кто же истинный владелец притона? Только не говори, что не знаешь.

— Да тут и тайны никакой нет — Никандр, префект столицы, на паях со своим помощником Овидием Тселлом. Не понимаю только — тебе все это зачем?

— Так, может быть, и незачем…

— Интригу какую-то затеял? — Диомид посмотрел князю в глаза, жестко, серьезно, словно бы вовсе не пил. — Смотри, можешь так влипнуть, и мать не спасет, она, кстати, справлялась о тебе несколько раз, куда, мол, запропастился. Сказать, что придешь? Скажу… Ведьма? — Юноша вдруг рассмеялся. — Вот у матери и спросишь!

Что ж, у матери, так у матери. Хельги так и подмывало спросить, что это за женщина, ведь, по сути, он ничего о ней не знал. Ну, предполагал, конечно, что не служанка… Знатная, привыкшая к власти особа, наверное, какая-нибудь родственница базилевса. Так и не спросив Диомида, князь решил узнать все сам — все равно ведь согласился прийти во дворец. Тем более что Евдокия на самом деле его чем-то зацепила. Нет, даже не искусством любви, в чем она, конечно, не знала себе равных, и даже не пылкой страстью. Чем-то другим… Может быть, сочетанием властности и какого-то глубоко затаенного горя?

Озорная служанка Каллимаха встретила князя у ворот Сигмы. Провела темным коридором — слышалось лишь тихое дыхание стражи. Вот и альков — покои Евдокии.

— Наконец-то ты пришел! — Женщина вскочила с ложа, и Хельги невольно залюбовался ее породистым точеным лицом, чувственно изогнутым ртом, хищными — и в этом была какая-то притягательность — обводами носа. Казалось, это была не женщина — вырезанная в мраморе статуя, сработанная скульптором-гением.

Евдокия обняла гостя за шею, поцеловала, показала рукой на маленький столик, полный всяческих яств.

— Садись, угощайся. Я уже устала ждать. Сняв плащ, князь уселся на ложе. Улыбнулся и,

внезапно обняв женщину, впился в ее шею губами, повалил, грубо — чувствовал, она ждет именно этого — срывая одежду. Обнажив грудь, ласково укусил, провел рукою по талии, спине, бедрам… Евдокия застонала, изогнулась, подалась вперед… Поистине, это было неземное блаженство…

Утомленный — редко его утомляли женщины! — князь разлегся на ложе, заложив за голову руку. Евдокия, крепко прижавшись, погладила его по груди, призналась:

— Знаешь, у меня никогда не было такого любовника… Даже Михаил… Нет, он был не любовник — любимый… Он предал меня, отдав этому чудовищу, от рук которого вскоре принял смерть. О, Михаил, как же ты был слеп! А ведь покойный кесарь Варда предупреждал: «Мы впустили во дворец льва, который нас всех растерзает!»

Хельги не перебивал женщину, чувствовал — ей нужно выговориться. Наверное, он и нужен-то был ей не столько как любовник, сколько в качестве человека, которому можно рассказать все. Князь расслабленно закрыл глаза.

— Ты слушаешь меня? Не отвечай, вижу — веки дрожат. Слушай… О, как ты хорошо слушаешь! Как никто…

— А сын? Диомид?

— Он не слушает меня никогда. Слишком независим. И играет с огнем… Слава богу, базилевс пока не чувствует исходящей от него опасности… Но если почует… Я очень боюсь за Диомида… Люблю его больше всех своих детей. Может быть, потому, что младший…