Бастард Александра. Том 2 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

— Давай уж по сути, Гуруш! Есть что интересное?

Тот, не меняя своей заунывной тональности, продолжает как ни в чем не бывало:

— Кто я такой, чтобы решать, что интересно Великому царю, а что нет! Я всего лишь жалкий слуга…

Так он может долго, поэтому раздраженно рявкаю на него:

— Говори уж!

Словно ожидая именно такой реакции, Гуруш тут же начинает:

— Весь городской рынок гудит от новости, что ты, Великий царь, поймал самого знаменитого убийцу Вавилона и бывшего Персидского царства — неуловимого и безжалостного Нинареша, Царя Змей!

«Надо же, — саркастично хмыкаю про себя, — только вчера взяли, а весь город уже знает! Умеют тут хранить секреты!»

Как бы там ни было, но это первая и хоть какая-то информация по вчерашнему киллеру. До этого никто не смог его опознать, а сам карлик не ответил ни на один вопрос — ни сразу после поимки, ни потом, когда его заперли в подземелье дворца.

Расследование я поручил Энею, и тот, особо не задумываясь, сразу же отдал пленника в руки специалистов по развязыванию языков. Тут на Востоке в каждом городе есть спецы по таким делам, и Сузы — не исключение. Насколько я знаю, они уже сутки работают над карликом, но разговорить его пока не удалось.

С утра я был в подземелье — уж больно хотелось узнать, кто же меня заказал. Потенциальных претендентов на это звание я могу назвать много, но хотелось бы знать точно. Спецы меня не порадовали, и, наказав всем не болтать лишнего, я уехал в военный лагерь.

Там у меня уже третий месяц идет нелегкий процесс переобучения и переформирования отрядов «варварской» конницы. Я знал, что будет непросто, но не ожидал, что настолько.

С самого начала я пошел уже проторенным путем, то бишь взял и одномоментно повысил пятерых своих илархов, по сути сотников, сразу до тысячников. При этом всю имеющуюся конницу разделил на пять гипархий: персидскую, бактрийскую, парфянскую, мидийскую и согдийскую.

Деление по сатрапиям было чисто номинальным, потому как количество конницы из разных сатрапий было неодинаковым. Национальные названия я оставил скорее как дань прошлому, но от прежнего деления по принципу территориальных войск я постарался сразу же откреститься. Мне нужна царская конница, не знающая никаких других командиров и авторитетов, кроме меня. Кстати, это была еще одна причина, по которой я отправил всех сатрапов по домам. Их воины должны были забыть о прежних хозяевах и привыкнуть к подчинению только царю, то бишь мне!

В целом, «варварской» конницы у меня примерно семь с половиной тысяч, так что каждый из бывших илархов получил по полторы тысячи «сабель» в подчинение и чин гипарха в придачу. Экзарма я осчастливил званием магистра эквитум, то есть командующего всей конницей. Правда, перед этим пришлось указать Экзарму на то, что царский полководец не может скрывать под повязкой клеймо раба. Тот пообещал мне свести его, хотя то, что он сделал, никак не укладывается в термин «свести». Он взял и попросту срезал клеймо вместе с кожей, организовав себе кровавую рану на лбу. К счастью, удалось избежать заражения, и могучий организм вытянул массагета и из этого дерьма.

Кто-то может спросить, зачем я притянул из далекого будущего новое звание, и тут я толком не смогу ответить. Просто вспомнилось именно это, и ничего лучшего в голову не пришло. Ну, не командармом же Экзарма назначать! Впрочем, никто особо новому званию не удивился, а Экзарм, повторив раза три свою новое звание, сказал, что звучит красиво.

Закончив с высшим командованием, я разбил каждую гипархию на три агемы по пятьсот всадников, а агемы, соответственно, на илы (сотни) и десятки, где тетрархами и илархами встали мои бывшие десятники, а десятниками — парни из рядовых. Чтобы полностью закрыть потребность в командирском составе в семи с половиной тысячах «варварской» конницы, пяти сотен моих парней не хватило, и чуть ли не половину десятников пришлось черпать из прежнего состава.

Такая реорганизация понравилась далеко не всем. В особенности остались недовольны те, кто раньше верховодил этими бактрийцами, мидийцами и прочими. Племенные вожди, что до этого держали в кулаке национальные подразделения, подняли такую бучу, что мне самому пришлось ехать и наводить порядок.

Начал я с лагеря бактрийской конницы. Прибыв в первую агему Бактрийской гипархии, я приказал немедленно построить всех на плацу в полной боевой выкладке, но в пешем строю. Когда моим парням кое-как удалось-таки собрать из этой вольницы какое-то подобие прямоугольника, я дал знак своей охране оставаться на месте, а сам тронул Аттилу вдоль строя.

Медленно, собирая на себе взгляды стоящих воинов, я доехал до середины построения и только тогда начал говорить.

— Вы все принесли мне клятву верности! — выдал я на полную силу своих легких. — Дали, но проявляете непокорность первому же моему приказу! За такое неповиновение вас следует строго наказать!

В ответ на это по рядам бактрийцев покатился ропот недовольства, но я не дал ему набрать силу.

— Следует, но я не буду! — усмехнувшись, я поднял Аттилу на дыбы, демонстрируя свою безукоризненную посадку и стать жеребца. Бактрийцы, как прирожденные всадники, оценили и то и другое одобрительным гулом.

Дав им наораться, я поднял руку вверх, призывая к тишине.

— Я не буду вас наказывать в первый раз, а дам вам еще одну возможность выбрать! Либо вы служите мне беззаветно, выполняя любой мой приказ и отдавая право судить и миловать в мои руки, либо я вас не держу — убирайтесь туда, откуда пришли!

Моя краткая речь вызвала бурю эмоций и взрыв негодования! Они ждали угроз, возможно, уговоров, но чтобы вот так — убирайтесь обратно! — этого они не ожидали и оттого распалились еще пуще.

Я же, словно не слыша недовольного ропота, подал знак, мол, можно начинать. По нему два стрелка тут же притащили стол и три увесистых мешка. Затем из повозки вышел специально приглашенный для этого случая эпитроп (нотариус) и жрец эламской богини Пиненкир, что для бактрийцев было равносильно их богине Нана, защитнице плодородия, скотоводства и, что немаловажно, царской власти.

Когда все четверо собрались у стола, строй бактрийцев заинтриговано замолк, а я, наоборот, продолжил тем же суровым тоном.

— Здесь, — я указал на мешок, — ваше жалование за три прошедших месяца и за месяц вперед! Тот, кто здесь и сейчас клятвенно примет мое право судить и казнить любого, ослушавшегося царской воли, бежавшего с поля боя или не выполнившего приказ назначенных мною командиров… — Я беру паузу и обвожу строй