Бастард Александра. Том 2 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

два ременных привода на повышающие обороты маленькие шкивы, а от них уже жёсткий привод на мельничный жернов и циркулярку. Одновременно два привода в полной нагрузке механизм не потянет, но всегда можно выбрать то, что больше требуется в конкретный момент.

Вся эта механика затянула бы строительство куда дольше, чем рытьё канала, если бы всё делалось местными силами. К счастью, изобретать велосипед не пришлось, потому что, покидая Пергам, кроме двух с половиной тысяч воинов, я забрал из нашего поместья ещё и полтора десятка самых разных мастеров. В первую очередь кузнеца Евдора с тремя сыновьями-подмастерьями, трёх плотников во главе со стариком Кассандром и мастера композитных луков Несторида.

Естественно, ехать никто никуда не хотел, и тут пришлось импровизировать. Евдору я посулил позаботиться о судьбе его младших сыновей, с Кассандром, наоборот, — раскошелиться на приданое дочери. С Несторидом было сложнее всего, но, как говорится, против лома нет приёма. Когда ни деньги, ни уговоры не сработали, пришлось прибегнуть к банальной угрозе: либо он едет со мной и продолжает с большой выгодой заниматься любимым делом, либо пускается в бега с непредсказуемым исходом, потому что в Пергаме ему жизни уже не будет. Поскольку я после некоторых известных событий приобрёл славу человека, с которым лучше не связываться, Несторид повздыхал-повздыхал и согласился на переезд.

Все долгие месяцы похода эти мастера следовали за моим войском в обозе, и это не какая-то моя прихоть, а необходимость. Техника во все времена, какая бы она ни была, требует обслуживания. Машинам и самолётам нужны механики, а лукам, лошадям и мечам — плотники, кузнецы и кожевники. Все изделия со временем имеют свойство ломаться, стираться и ржаветь! Всему время от времени требуется ремонт, не говоря уже про сражения, когда во множестве ломаются стрелы и мечи, рвётся сбруя и пробиваются панцири.

В общем, мои мастера, уже знакомые с инновациями, наладили в Сузах токарный станок и циркулярку с велосипедным приводом, что позволило в кратчайшие сроки провести все плотницкие работы. К тому же сам принцип был для них не нов, и в создании привода от водяного колеса к мельнице и циркулярке проблем не возникло.

Сейчас, глядя на рабочих и главу всего строительства архитектона Абиссара, я думаю о том, что пока всё идёт неплохо.

«В три месяца построили целое гидротехническое сооружение, — иронично усмехаюсь про себя, — и это только начало! То ли ещё будет!»

Слышу, что крики Абиссара затихли, и это значит, что всё готово к пуску. Ещё пара минут, и вот он уже сам выбрался на поверхность. В заляпанном грязью хитоне, с нервно взъерошенной шевелюрой, он глянул на меня горящими глазами.

— Что скажешь, мой царь? Начинаем⁈

— Давай! — Взмахом руки даю отмашку.

Тут же на том конце канала, где он ответвляется от реки, заскрипели блоки, натянулись канаты, и рабочие начали вытаскивать камни из запорной плотины.

Едва в ней образовалась брешь, как вода рванулась в канал. Бурный поток пронёсся по руслу, одним махом преодолел повышающую уровень преграду и уже более спокойно покатился дальше на выход в реку.

Следя за потоком, я на миг отвлекся, и довольный вскрик Абиссара вернул меня к тому, ради чего всё это было затеяно.

— Крутится, мой царь! Крутится!

Радостное возбуждение захлёстывает моего не в меру эмоционального строителя, что я даже начинаю опасаться, как бы его не хватил удар. Но это всё «лирика», а суровая победная правда в том, что водяное колесо действительно завертелось, приводя в действие вал, насаженный на него шкив и, далее, ременные приводы на шкивы мельницы и лесопилки.

Едва успокоившись, Абиссар уже тянет меня посмотреть на всё вблизи и проверить первый помол. Мне самому интересно взглянуть и на первый помол, и на первое распиленное бревно, так что я охотно соглашаюсь.

— Отчего нет!

Не затягивая, я двинулся по узкой тропинке в сторону лесопилки. Там два цеха: один — собственно лесопилка, а второй — бумажное производство. Последнее интересует меня в первую очередь.

Захожу в каменный амбар с невысокой плоской крышей. Здесь темновато, особенно после яркого дневного света. Привыкнув, различаю два чана, в которых несколько рабочих размельчают замоченные опилки.

Буквально тут же из соседнего помещения выскакивает полуголый тощий мужичонка в одной набедренной повязке и сразу бухается на колени.

Абиссар из-за спины даёт пояснение.

— Это Тарик — старший в бумажном цеху.

Увидев, как начальник уткнулся лбом в пол, рабочие тоже побросали все дела и встали на колени.

У меня на все эти царские церемонии нет времени, и я бросаю несколько раздражённо:

— Все, поднимайтесь и продолжайте работать! А ты, Тарик, давай показывай, как у тебя тут всё устроено.

Тот встал, одним движением отряхнул колени и, всё ещё настороженно косясь на меня, повёл нас по цеху.

— Всё сделали согласно трактату, что дал нам господин Абиссар, — сказав, Тарик не преминул поклониться в сторону начальника, а затем ткнул в стоящие у стены чаны. — Здесь измельчаем опилки, что берем с соседней лесопилки. Дальше…

Он повёл нас во двор, где на двух кострах булькал чан с мутновато-белой жижей.

— Тут варим опилки до однородной массы, — он опять подобострастно скосился на Абиссара. — Как указывал уважаемый господин архитектон, варим день и ночь без остановки.

Потом мы перешли к формовочной сетке, сушилке и прессу, где Тарик показал мне довольно грубый желтоватый лист, больше похожий на некачественный пористый картон.

Осмотрев его, я подумал:

«Лиха беда начало! Зато папирус возить из-за тридевяти земель не надо!»

Пока я разглядываю лист первой в истории человечества бумаги, Абиссар не сводит с меня вопросительно-заинтересованного взгляда. Мол, ну как, что скажешь?

Решаю не расстраивать своего мастера и, похлопав его по плечу, изображаю довольное выражение лица.

— Молодец, хорошо получилось!

Абиссар расплывается в счастливой улыбке, а вслед за ним — и все его мастера и рабочие.

«Ну и хорошо! — думаю я, глядя на них. — Бумага, конечно, гавно, но разве в этом дело!»

Глядя на них в этот момент, я думаю о том, что такой человек, как Абиссар, для меня бесценен. Я ему всё расписал лишь в общих чертах и в набросках, а он, молодчага, претворил все мои «фантазии» в жизнь. То, что качество неважное, — не беда; потыкаются-потыкаются и сами придут к пониманию, как и что надо делать.

Перед тем как уйти, подзываю Тарика и, показав на кипящий чан, даю совет:

— Ты в эту массу мела добавь или извести, чтобы бумагу отбелить.

Тот слушает меня, замерев как истукан, но в конце всё