Маленький книжный магазинчик в Тегеране - Марьян Камали

этом на удивление твердо стояла на земле. Впервые за долгое время Ройя опять стала самой собой.

Когда они вернулись домой из больницы, дома их встретила Элис. От свекрови пахло картофельным салатом и лосьоном, она ласково общалась с Ройей и пришла в восторг от внучки. Ройя страшно скучала по Маман, но была благодарна свекрови; та прокипятила все, что могла, опасаясь инфекции, сияла от радости и приготовила огромное количество печеного картофеля со сметаной.

Лицо Элис потемнело от горя через год, когда малышка перестала дышать. Элис рыдала в машине, когда они в страшной панике ехали в больницу.

Девочка судорожно хватала ротиком воздух. Мэриголд. Ее звали Мэриголд. Она появилась в их жизни, и почти двенадцать месяцев Ройя теряла остатки своей сдержанности. Она никогда не открывалась Уолтеру до конца; часть ее души всегда оставалась запертой. Он согласился с этим (это ведь Уолтер!), радуясь тому, что Ройя рядом, что он видел ее каждое утро. Но Мэриголд – с ее русыми волосиками, серыми глазками, тихим мяуканьем, когда она брала грудь и сосала с поразительной силой, – Мэриголд пробила все стеклянные стены, выстроенные ее матерью, и расплавила их своей беззубой улыбкой. Двенадцать месяцев Ройя, усталая и радостная, была сама собой. Даже ее юношеская любовь испарилась из-за дочери: теперь для Ройи не было на свете ничего важнее.

По дороге в больницу Уолтер молча сжимал руль. Падал и падал снег; сугробы обледенели и потемнели. В машине звучали молитвы Элис: строки из Библии и обращения к Всевышнему. Элис приехала к ним в гости с Мыса в воскресенье, они ужинали, когда Мэриголд раскашлялась и не могла остановиться. Температура, державшаяся у нее несколько дней, резко повысилась, дочка хрипло дышала и хватала ротиком воздух. Ройя тихо сидела на заднем сиденье с дочкой на руках, и ей казалось, что она вот-вот покроется трещинами и разлетится на кусочки. Только бы дочка поправилась… пожалуйста, пускай доктора понизят у нее температуру… ей станет лучше, конечно, станет… должно стать лучше… Мэриголд хрипло дышала, и тогда Ройя от отчаяния запела старинную персидскую песню. Элис перестала молиться и слушала, а Уолтер просто вел машину как мог быстро по обледеневшей дороге.

У сиделки, взявшей девочку из рук Ройи, были пышные светлые волосы под белой шапочкой. От нее пахло сигаретами. Ройе не хотелось отдавать дочку этой женщине, она боялась расстаться с малышкой. У появившегося вскоре доктора краснел прыщ над губой, готовый лопнуть. В течение многих лет, проходя по улицам, Ройя с негодованием вспоминала тот прыщ и сигаретный запах; они вторглись в трагедию ее жизни и теперь всегда присутствовали в ее воспоминаниях.

О смерти Мэриголд сообщили через сорок три минуты после их приезда в больницу.

Ройя стояла на линолеумном полу под флуоресцентными лампами. У нее онемели ноги. Голос доктора звучал странно, словно сквозь стену. Ройя слышала английские слова, но не понимала их, как в те дни, когда она только что приехала в Америку. Рядом с ней стоял Уолтер, высокий и молчаливый; боковым зрением она видела, как дрожали его огромные руки. Элис стояла наискосок от нее; в облике свекрови все было неподвижно, кроме слез.

Домой они вернулись под утро. Ничего не поделаешь, хотя Ройя готова была не уезжать из больницы; может, просто умереть от голода на линолеумном полу. В том здании, с его шумом, пиканьем аппаратуры и миллионом болезней и несчастий, которые все равно не были настолько важными, как жизнь Мэриголд, в том пахнувшем смертью месте они сидели долгие часы. Уолтер подписывал какие-то бумаги, а потом им велели уезжать. Снова они ехали сквозь сугробы. Ройя не чувствовала ни рук, ни ног, ни пальцев; ей казалось, что в машине сидел кто-то еще, не она. Больше всего на свете ей хотелось увидеть личико Мэриголд, прижаться к нему щекой. Ее горе никогда не пройдет, в этом она не сомневалась.

Уолтер готовил ей чай. Уолтер вставал теперь каждое утро первым и варил яйца вкрутую. Он больше не насвистывал. Теперь в воздухе всегда висела грусть, она летела из пустоты, оставшейся после Мэриголд.

* * *

– Зачем ты здесь? Тебе не надо было приезжать! – воскликнула Ройя через несколько недель при виде сестры.

Зари появилась с чемоданом в руке и двумя маленькими детьми. Ройя стояла на пороге своего помрачневшего дома, за ее спиной в кухонной раковине лежала гора немытой посуды, в воздухе пахло затхлым бельем.

– Да, но я все равно приехала, сестрица.

Сыну сестры, Дариусу, исполнилось четыре. Его двухлетняя младшая сестра крутилась на руках у матери. Лейла была на двенадцать месяцев старше двоюродной сестрички, а Мэриголд никогда уже не проживет столько же. Все – каждая деталь, каждое слово, каждая секунда, каждый человек – напоминало Ройе о дочке. Вот только слово «напоминало» тут не годилось. «Напоминать» означало, что она что-то забыла, а потом снова вспомнила. Но она никогда не забывала дочку. Все было связано с Мэриголд, и ничто не могло заслонить память о ней, даже слова сумасшедшей иранки, которые та пробормотала давным-давно: «Дети умирают».

На руках у сестры сидела Лейла, племянница, пухленькая, веселая. Она дышала, она была живая, в вязаном розовом чепчике. Этот чепчик Зари могла бы завернуть, положить в посылку и послать Ройе с запиской: «Маман связала его. Лейле он уже мал. Теперь пусть его носит Мэриголд».

Пусть носит Мэриголд.

Если бы не…

Дариус завизжал и побежал на кухню. Зари разулась и крикнула мальчугану, чтобы он не бегал по дому в мокрой обуви. Ройя глядела на снег, а сестра, племянница и племянник прошли мимо нее в дом. Жизнь продолжалась в холодном, злом сиянии.

* * *

Зари удалось сдвинуть горы и перевоспитать Джека. Под умелым руководством жены он превратился из поэта-битника в корпоративного тяжеловоза. Он сочинял броские строчки для рекламы, сначала для печатной, а со временем для телевизионной, и трудно было сказать, огорчен ли бывший идеалист-поэт такой трансформацией. Когда бы Ройя ни видела его, Джек сиял, дети висели на нем как обезьянки, а его когда-то длинные волосы были обриты. В строгом костюме и узком галстуке он выглядел символом рекламщика начала 1960-х. Как Зари удалось настолько сильно переделать своего мужа, какой чудо-наркотик она дала своему Джеку, почему с его лица не сходила улыбка? Ох, сестрица, мы обе знаем, что, в конце концов, многое зависит от того, что происходит в постели, правда? Вот как это делается, скажем прямо! Я не дура, и я знаю, что делать.

Теперь Ройя просто немела при мысли о