Мученик - Клементс Рори

— Мне нужен свет. И принесите ему хорошую еду и немного эля, или я напишу королеве о том, как вы заботитесь о тех, кого допрашиваете от ее имени.

— Плевать я хотел на ваши угрозы. Королева знает, чем я ради нее занимаюсь, и весьма этим довольна.

— Какой бред вы несете.

— Уверяю вас, Шекспир, это правда. Я обо всем рассказываю королеве, когда предаюсь с ней любовным утехам, и она, обезумев, кричит от наслаждения.

Топклифф рассмеялся, но Шекспир не поддался на эту уловку. Он знал, что Топклифф постарался наступить на больную мозоль, описывая свои отношения с королевой таким вульгарным образом. Елизавета ни за что не позволила бы запятнать себя подобными отношениями со своим наймитом.

— Желаете, чтобы я передал ей ваши слова?

— Желаете, чтобы вам проломили голову? Желаете, чтобы я донес господину секретарю о ваших постельных утехах? Скажите, Шекспир, что случилось с вашей правой бровью? Ха! Я все о вас знаю. Да вы такой же, как и все эти папистские женоподобные мальчики. Боже, будет вам ваша чертова свеча и еда. Но, возможно, заключенный возжелает свежеиспеченного пирога с угрями и дроздами, а затем изысканных марципанов…

Шекспир покраснел. Откуда Топклифф узнал о мамаше Дэвис и Изабелле Клермон? Он следил за ним? Она рассказала ему? А если и так, то зачем?

Пока Топклифф приказывал одному из своих слуг принести объедки со стола, Шекспир, глубоко вздохнув, подошел к съежившейся фигуре в углу. На заключенном все еще была одежда джентльмена, но она была в пыли и грязи этой адской камеры. Шекспир обнял его одной рукой.

— Господин Вуд, вы можете говорить?

Глаза Вуда блеснули в темноте.

— Да, но я ничего не скажу.

Его голос был сиплым.

— Я здесь, чтобы помочь вам.

— Полагаю, это очередная уловка Уолсингема.

— Кэтрин — госпожа Марвелл — сказала, что вы невиновны.

— А какая разница? Я весь переломан. Вот, значит, как работает английский закон: он калечит невиновных до тех пор, пока они не признаются в том, чего не делали. Что ж, сэр, я не буду говорить ни с вами, ни с этим животным Топклиффом. Что бы он ни говорил вам, я ничего ему не сказал.

Вуд привалился к стене.

— Доверьтесь мне, господин Вуд. Во имя Христа — вашего Христа и моего — я клянусь, что пришел сюда, чтобы помочь вам, а не навредить. Прошу вас, доверяйте мне. Это наша единственная надежда…

В комнату вошел слуга Топклиффа, коренастый юноша с лоснящимися волосами и первой, похожей на дымку, бородкой. Он принес кувшин эля, немного хлеба и подсвечник. Слуга сунул свечу Шекспиру, демонстративно плюнул в кувшин с элем, затем поставил кувшин на пол, расплескав добрую половину его содержимого, потом швырнул хлеб, поддав кусок ногой.

— Надеюсь, это тебя прикончит, — произнес слуга с деланой мрачностью.

— Спасибо, юноша. А теперь иди.

— Оставляю вас с этой грудой дерьма. А меня зовут Николас Джонс, и я вам не какой-то там «юноша».

Шекспир закрыл дверь и дал Вуду напиться эля. В свете свечи он осмотрел заключенного, который вскрикивал от боли, когда к нему прикасались, но никакого сопротивления не выказывал. Вуд едва мог двигаться. Его руки безвольно свисали вдоль тела. На запястьях остались следы кандалов, красные полосы в местах, где была повреждена кожа, но это были единственные внешние следы пыток. Взгляд его широко открытых блестящих глаз был тревожен.

— Он долго держал вас подвешенным к балке на стене?

— Мне показалось, что прошло несколько часов, хотя, возможно, только несколько минут. Не знаю. Я даже не представлял, какие непереносимые мучения может доставить эта балка на стене. Не думаю, что вытерплю это еще раз и не умру.

Шекспир приблизился к Вуду и тихо произнес ему на ухо.

— Господин Вуд, я вас утешу. — Затем он отодвинулся. — Кэтрин говорила с вашим адвокатом Корнелиусом Блайем. Он попытается добыть предписание о представлении арестованного в суд, но Топклифф сделает все возможное, чтобы этому воспрепятствовать.

Вуд тяжело вздохнул. Слова «Господин Вуд, я вас утешу» произнес отец Коттон в их первую встречу. Только еще один человек мог знать о них: Кэтрин.

— Слишком поздно. Я умру раньше, чем смогу покинуть эту мрачную дыру.

— Не говорите так. Постарайтесь быть сильным.

— Топклифф меня не отпустит. Он не позволит мне появиться в суде, ибо у него нет оснований. Он ни за что не даст мне выйти отсюда живым. Быстрая смерть — моя единственная надежда. Вы не поможете мне?

— Господин Вуд, я не стану убивать вас, но и освободить вас я тоже не смогу. Чтобы увидеться с вами, я был вынужден получить специальное разрешение. Вы — в распоряжении Топклиффа.

— Вы с ним заодно. Под покровительством Уолсингема, Лестера и Берли вы будете давить и душить всех, кто придерживается старой веры, и не успокоитесь до тех пор, пока ни одного из нас не останется.

Шекспир еще раз поднес эль к губам Вуда, и тот жадно отпил из кувшина.

— Что ж, господин Шекспир, вы этого не отрицаете. Вы говорите, что пришли ко мне как друг, но это ложь. На чьей вы стороне?

— На стороне правды. Если вы виновны в измене, я ничего не стану для вас делать, вас будет ждать смерть предателя.

— Я не предатель.

— Но вы ступили на скользкий путь. Мне не интересны эти россказни об украденном строительном лесе, но вы водите дружбу с иезуитами. А они — мятежники и лжецы. Они сеют раздор, а некоторые из них не упустят случая покуситься на жизнь самой королевы. Но давайте прекратим этот разговор. У нас не так много времени. Госпожа Марвелл попросила меня передать вам, что дети чувствуют себя хорошо и она — тоже. Она просила, чтобы вы о них не беспокоились, и высказала надежду, что вы мне поможете…

Вуд казался на десять лет старше, чем в тот день, когда Шекспир впервые увидел его. Его глаза блестели, но в них было смирение.

— Мои дети. Кто позаботится о них и о Кэтрин? Может, вы, господин Шекспир?

— У вас есть родственники? Брат или сестра, которые могли бы позаботиться о них, пока вы здесь?

Он устало покачал головой и ничего не ответил.

— О них позаботятся.

— Поклянитесь именем Господа.

— Клянусь именем Господа.

— Теперь я должен помочь вам и положиться на Божью волю в том, что вы не предадите меня. — Его слабый голос стал еще тише. — Вы показали мне бумагу с отпечатанным на ней текстом…

— Да, и печать показалась вам знакомой.

Вуд вздрогнул от боли, которая пронзала его тело при малейшей попытке пошевелиться.

— Боюсь, что я плохой лжец. Я знаю пресс, на котором это было отпечатано, потому что когда-то он принадлежал мне. Когда пресс стал мне не нужен, я отдал его священникам. Они хотели напечатать какие-то религиозные трактаты. Никакой клеветы или призыва к мятежу. Все намного невинней и чище того, что можно найти у любого книготорговца у собора Святого Павла.

— Но найденный мной листок был совсем другого рода. В нем не было ничего невинного, чистого или даже религиозного. Это был мятежный пасквиль, направленный против Ее величества и некоторых граждан. Он был сожжен, как и положено в таких случаях.

— Тогда ничем помочь не могу. Птолемей, мой старинный друг, на подобное не способен.

— Птолемей?

— Старый католический священник, еще со времен Марии Стюарт. Он живет подаянием на древней мельнице в деревне Раймсфорд, что вверх по течению Темзы за Виндзором. Птолемей сам делает бумагу, поэтому она такого плохого качества, и печатает для священников, прибывающих в Англию из Франции и Рима. Господин Шекспир, он совершенно безобиден, благочестивая душа. Он никогда бы не позволил себе опубликовать подобный пасквиль. Умоляю вас, не причиняйте ему вреда…

Хриплое дыхание Вуда начало слабеть, и Шекспир понял, что продолжение беседы бессмысленно. Он коснулся его лица. Подняв свечу, Шекспир увидел, что глаза заключенного закрыты, а губы сжаты от боли. Шекспир поднялся, чтобы покинуть это страшное место. Прежде чем открыть дверь, он еще раз взглянул на когда-то сильного человека, превратившегося в бесформенную груду.

— Обещаю, господин Вуд, что бы ни случилось, госпожа Марвелл и дети будут под моим покровительством.

Слова, сошедшие с губ изувеченного заключенного, звучали слабо, тише шепота, но Шекспир хорошо их расслышал.

— Я знаю, вы ее любите.

Ричард Топклифф отошел от тонкой переборки стены, у которой он подслушивал разговор между Вудом и Шекспиром. Он закурил трубку и затянулся, выдыхая клубы густого ароматного дыма. Ему было весело. Там, где дыба и кандалы бессильны, на помощь приходит человеческая глупость.

Глава 32

Тем же вечером Кэтрин Марвелл, взяв все необходимое, привела детей на Ситинг-лейн. Когда Шекспир передал ей, что такова воля Вуда, она с радостью согласилась. Дом на Ситинг-лейн был небольшим, в нем имелась лишь одна свободная комната, которую она и заняла вместе с Эндрю и Грейс. Джейн была рада тому, что у нее появились новые едоки, и дети ее сразу же полюбили. В тот вечер Кэтрин и Шекспир проговорили за бокалом вина до девяти часов. Он рассказал ей о встрече с Вудом, опустив страшные подробности. Но он понимал, что она прекрасно осведомлена о серьезности положения ее хозяина.