Мученик - Клементс Рори

Загон для травли медведей был закрыт. Голые ветви деревьев сада создавали унылое впечатление, но уже через несколько недель наступит весна, печаль отступит, и сад снова наполнится весельем, как и любимцы горожан, медведи Гарри Ханк, Болд Таркин, которые каждую среду и воскресенье будут давать представления. В день медвежьей травли сад заполнится людьми, торговцы, нараспев выкрикивая названия своих товаров, будут предлагать орехи, фрукты и пирожки с шафраном, а менестрели будут петь и играть, ожидая, что кто-нибудь бросит им фартинг.

У ворот, как и было указано в письме, его ждали. Это была женщина. Несмотря на длинную накидку, в которую она была закутана с головы до пят, женщина поражала своей внешностью. Шекспир решил, что она африканских кровей, ибо кожа ее была темной. Оставаясь в седле, он наклонился к ней:

— Как я понимаю, госпожа, вы не мамаша Дэвис?

Она улыбнулась. Ее улыбка завораживала.

— Mais non. [58]Меня зовут Изабелла Клермон, но здесь я от имени мамаши Дэвис. Будьте так любезны, следуйте за мной, и вы встретитесь с ней.

Акцент был явно французский. Шекспир поклонился в знак согласия, затем слез с лошади, взял ее под уздцы и направился за женщиной обратно в Лонг-Саутуорк, затем вдоль Бермондсей-стрит, на север, в лабиринт бесчисленных закоулков, расположенных ниже по течению за мостом.

По дороге он думал о мамаше Дэвис. Шекспир постарался вспомнить все, что читал в бунтарском трактате под названием «Государство Лестера», незаконно опубликованном два года тому назад. Это была попытка опорочить Лестера — Роберта Дадли — знаменитого придворного фаворита королевы и, как некоторые утверждали, ее тайного возлюбленного.

Трактат был запрещен, но, похоже, весь Лондон знал, о чем он. Ходили слухи, что мамаша Дэвис готовила Лестеру по его просьбе любовное зелье для соблазнения молодой замужней женщины. Сплетничали, что этой женщиной была красавица леди Дуглас Шеффилд. Компонентами зелья были птенцы ласточек, которых Лестер должен был лично достать из гнезда, а также его собственное семя.

Мамаша Дэвис приготовила эссенцию из птиц и его семени с добавлением трав. Получилось сильнодействующее зелье, которое Лестер подмешал леди Дуглас в вино. Когда зелье подействовало, она охотно уступила его ухаживаниям. Поговаривали, что ее супруг, Джон Шеффилд, застал любовников прямо на супружеском ложе. Также ходили слухи, что позже Лестер отравил лорда Шеффилда. Но с другой стороны, кого, если не Лестера, обвинять в отравлении? Кое-кто предполагал, что Лестер и Дуглас, дабы не вызвать приступ ревности королевы, тайно обвенчались. Со временем она, конечно, узнала правду и разразилась неистовым гневом. Но Лестер скоро устал от Дуглас и с жестоким безразличием бросил ее. Теперь она ненавидит Лестера, пребывая в парижской ссылке вместе со своим новым мужем, английским послом сэром Эдвардом Стаффордом, который питает к Лестеру не меньшее отвращение, что и его супруга. Однако простых людей эта история здорово повеселила. И когда Лестер участвует в процессии, проходящей через город, подмастерья принимаются выкрикивать: «Свежие ласточки! Ваша светлость, купите у нас свежих ласточек!», после чего заходятся в хохоте. Лестер мог бы и не обращать внимание на подобные шуточки, но когда он видит, как равные ему по положению прыскают от смеха в свои горностаевые воротники, он старается запомнить каждого, чтобы однажды отомстить. Правда, чтобы отомстить всем, кто посмеивался над ним, понадобится несколько жизней.

Касательно мамаши Дэвис в трактате было сказано лишь то, что она — знаменитая колдунья и живет напротив собора Святого Павла на противоположном берегу Темзы. Шекспир не придал значения этому памфлету; он не верил ни в существование мамаши Дэвис, ни в историю с ласточками. Ему показался смехотворным тот факт, что сперма мужчины, смешанная с экстрактом из птенцов ласточки, может заставить женщину поддаться ухаживаниям мужчины. Если бы в подобных суевериях была хоть толика правды, это стало бы настоящей насмешкой над всем христианством и праведностью.

Через пятнадцать минут Шекспир и француженка оказались у большого старого здания, в котором, видимо, когда-то располагался публичный дом. Следуя за Изабеллой, которая за все время путешествия не произнесла ни слова, он завел лошадь на вымощенный булыжником внутренний двор, где конюх взял у него поводья и привязал лошадь к поилке.

Грациозно взмахнув рукой, Изабелла сделала знак.

— Пожалуйста, месье, идемте со мной.

Она провела его через заднюю дверь. Откуда-то из глубины здания доносились музыка и смех. Они поднялись по узкой лестнице на третий этаж. Изабелла толкнула дверь, и они вошли в небольшую комнату, где жарко горел камин и мерцала дюжина, а то и больше, свечей.

— Месье, пожалуйста, немного подождите. Мадам задерживается. Хотите чего-нибудь выпить?

Шекспира все это начинало раздражать. Ему хотелось оказаться совсем в другом месте, а если точно, то в Доугейте с Кэтрин Марвелл. И уж точно он не желал сидеть тут в ожидании этой странной мамаши Дэвис и ее языческих причуд.

— Я подожду, — коротко произнес он. — И принесите мне немного бренди.

Она кивнула и вышла, а он сел поближе к потрескивающему в камине огню и осмотрелся. Стены были украшены роскошными соблазнительными гобеленами. Над камином он заметил несколько маленьких картин в рамках, развешанных в два ряда по восемь в каждом. Он поднялся, чтобы разглядеть их получше, и замер, пораженный их содержанием. Он уже видел картинки, на которых были изображены совокупляющиеся мужчины и женщины, но эти разительно отличались от тех смехотворных изображений, что приобретались за крону у торговцев, толпящихся вокруг собора Святого Павла. Это были оригиналы, нарисованные чернилами, а не дешевая ксилография. Искусное исполнение лишь подчеркивало их волнительное эротическое содержание. Шекспир ощутил неловкость и сел на место.

Дверь открылась и вошла женщина с подносом, на котором стоял бокал подогретого вина. В изумлении Шекспир уставился на нее. Она была стройна, белокура и совершенно обнажена. Он не мог оторвать взгляда от ее груди. Она подала бокал Шекспиру. Словно в каком-то забытьи, он взял вино и выпил.

— Господин желает еще чего-нибудь? — спросила она. С этими словами она коснулась его рук.

— Нет, — ответил он. — Это все.

— Вы уверены? — Она провела его рукой по своим бедрам. На Шекспира это произвело такое сильное впечатление, что он отдернул руку. Но ему вдруг вспомнились все неудачи и разочарования прошедших дней, и он снова потянулся рукой к ее бедрам. Она прижалась к нему. Шекспиру хотелось коснуться каждого дюйма ее гладкой кожи.

Он закрыл глаза, утопая в чувственности, но затем отстранился, хотя далось ему это с большим трудом.

— Нет. Уходите.

Она замешкалась на мгновение и снова потянулась за его рукой, но на этот раз он сдержался. Она поклонилась и вышла из комнаты. Шекспир осушил остатки бренди, и у него перехватило дыхание — до того крепким оказался напиток. К чему все это? Джон запаниковал. Он принял неверное решение, явившись сюда, особенно в одиночку. Надо было взять с собой Слайда.

Что теперь делать? Он не мог вот так сидеть и ждать, когда мамаша Дэвис снизойдет и наконец появится. Сколько пройдет времени, пять минут, пять часов? Он поставил бокал на каминную полку, ему показалось, что огонь разгорелся еще ярче. В комнате было слишком жарко, у Шекспира со лба потек пот, скатываясь по щекам за воротник.

Он направился к двери и, отодвинув засов, приоткрыл ее, а затем распахнул. Дверь выходила в коридор, освещенный канделябрами с широкими свечами. Шекспир пошел по коридору, в конце которого была еще одна дверь. Из-за двери доносилась музыка, странные звуки, смех и стоны.

Дверь легко открылась. Шекспир стоял на пороге, глядя на сцену, которая, как ему показалось, могла возникнуть только в каком-то отвратительном, адском воображении. Девять лет тому назад, в возрасте двадцати лет, он, в ту пору младший адвокат, ездил в Венецию и Верону, где видел множество гравюр и картин, содержание которых основывалось на описаниях ада величайшего поэта Данте Алигьери. В этих поездках, и даже в Лондоне, Шекспир уже видел картины, изображающие оргии, и он не был девственником, но все же ему не доводилось лицезреть подобные сцены воочию. Дюжина обнаженных женщин всех оттенков кожи и волос переплелись друг с другом на кровати королевских размеров. Кровать была укрыта красным пологом и застелена таким же красным бельем, которое переливалось, словно кровь, в мерцании свечей. Благовония наполняли воздух сладким ароматом. Девушки извивались, словно змеи на майском солнце. Они стонали, выкрикивая непристойности, и, казалось, даже не замечали его. В углу две обнаженные женщины играли на лире и арфе. Ни один мужчина не смог бы спокойно наблюдать за подобным зрелищем. Пока Шекспир стоял, не в силах пошевелиться, он вдруг осознал, что все это подстроено для него.