Три чайные розы - Алиса Лунина

– Пожалуй, я выпью еще! – улыбнулась Маша.

– Конечно, детка! – ласково кивнул В. – Сколько хочешь!

В номере отеля она попросила еще шампанского. Для храбрости. В постели В. оказался не столь креативен и изобретателен, как в своих фильмах. Он пыхтел, выглядел неуклюжим и вообще был противный и потный. Маша лежала как бревно и думала о том, что даже высокое искусство не стоит таких жертв. Наконец В. оставил ее в покое.

Она находилась в постели с абсолютно чужим человеком и сознавала невыносимый абсурд ситуации. Ей хотелось не то что уйти, а стремительно убежать из этого номера. Прямо голой выскочить на Невский проспект и мчаться, мчаться прочь… Она встала и начала поспешно одеваться, путаясь в одежде. В. задумчиво наблюдал за ней.

– Маруся! – басом пропел режиссер. – Зачем так спешить? Оставайся до утра?!

– Нет, я спешу! – пролепетала Маша.

– Когда ты приедешь ко мне в Москву? Считай, что роль у тебя в кармане!

– Я приеду! – кивнула Маша, с ужасом глядя на тучного голого В., вставшего с кровати.

– Вот мои пароли и явки!

В. вырвал из органайзера лист, размашисто написал на нем пропуск в новую жизнь и протянул Маше.

«Благодарный, сволочь, куда деваться!» – подумала она.

– Какая ты неласковая, детка! – усмехнулся В. – Ни поцелуя, ни объятия на прощание?

Маша махнула рукой и выбежала из номера.

Придя домой, она сразу отправилась в душ и долго мылась, как будто желала смыть с себя постыдные воспоминания о случившемся.

Потом Маша с яростью разорвала листок В. на мелкие кусочки. И только после этого, успокоившись, легла спать.

…Перед утренней репетицией, встретив Машу в коридоре театра, Палыч поздоровался с особенной гаденькой интонацией.

– Здорово, Басманова!

– Здрасьте! – буркнула Маша.

– Чего, говорят, в Москву уезжаешь? – ядовито усмехнулся Палыч.

Маша чертыхнулась про себя – откуда он все знает?!

– Питер – город маленький! – с издевкой заметил Палыч. – Почти деревня. На одном конце чихнут, на другом уже все знают. Молодец, Басманова! Используй, пока не вышла в тираж!

– Вы о чем?

– Пока молодая, тело в дело! А то потом никому не понадобится.

– Хотите меня унизить? А по какому праву?

Неожиданно Палыч смутился:

– Ладно, извини…

– Кстати, для справки, – взъярилась Маша, – ни в какую Москву я не уезжаю! Мне и здесь хорошо!

– Понял, – кивнул Палыч, – тогда иди работай!

…Неделю они не разговаривали. Потом Палыч сам подошел к ней.

– Басманова, давай мириться!

Маша взглянула с вызовом.

– Ну, извини… Ты же знаешь – я старый хам. Привык говорить, что думаю…

Она посмотрела еще более угрюмо и выразительно.

– Ладно, каюсь… Проси чего хочешь!

И тут Маша расцвела – она знала, чего попросить у золотой рыбки! Не столь давно ей пришла в голову отличная мысль: что, если уговорить Палыча дать роль Соленого в «Трех сестрах» Клюквину? Маша была уверена, что он с его артистизмом справится с этой ролью как никто другой! И потом у Юры есть опыт – в юности Клюквин вместе с ней играл в ТЮЗе.

Услышав Машино предложение, Палыч всплеснул руками:

– Ты что, спятила?

– Ничего не спятила! Сами посмотрите, еще благодарить будете! Клюквин – вылитый Соленый! Ну точно вам говорю!

– Не надо самодеятельности! – фыркнул Палыч. – Ты же знаешь, я терпеть не могу непрофессионализм!

– Да ему играть ничего не придется! Он просто будет жить в этой роли! Понимаете, Юра особенный! Он – торт «Наполеон»!

– Чего? – вытаращился Палыч.

– Шутка такая… Но Клюквин правда особенный!

– Нет, Басманова, это какой-то бред!

– Ну хоть посмотрите! – заорала Маша.

– Вот упертая! Ладно! Валяй! – сдался Палыч. – Посмотрю.

Следующим вечером Маша привела Клюквина в театр.

– Здорово, клоун! – хмыкнул Палыч. – Давай удивляй, у тебя на все пять минут. Время пошло!

Клюквин шагнул на сцену и подмигнул главрежу:

– «Он ахнуть не успел, как на него медведь насел!»

– Это все, что он может? – ухмыльнулся Палыч.

Маша, подыгрывая Клюквину, произнесла фразу из пьесы:

– «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!»

В ответ Клюквин жизнерадостно выдал пассаж Соленого:

– «Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы».

– Однако! – улыбнулся Палыч.

Клюквин потупил взор и с нотой подлинного трагизма произнес:

– «Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. Я даже немножко похож на Лермонтова… как говорят…» – Согласно сценарию, он достал из кармана флакон с духами и полил себе руки. – «Не сердись, Алеко… Забудь, забудь мечтания свои…»

Клюквин закончил выход, почти уложившись в отведенные пять минут.

Палыч хмыкнул:

– Убедительно! Ладно, рыжий сукин сын… Утвержден!

Отправляясь курить в коридор, Палыч растерянно бормотал:

– Вылитый Соленый, твою мать! Соленый, как он есть!

…Клюквин на удивление быстро прижился в театре. Палыч ставил его в пример прочим артистам и собирался задействовать в новых эпизодических ролях.

До премьеры оставалось всего ничего… Маша вживалась в образ своей героини. Ей казалось, что она всю жизнь ждала этой роли и потому органична в ней, как Клюквин в роли Соленого.

Как-то между репетициями в ответ на похвалу Палыча Маша призналась:

– А ведь я играю саму себя!

Тот взглянул на нее с удивлением.

– Да, – грустно кивнула Маша. – История моей жизни. Все жду чего-то… Жду, что наступит настоящее, а жизнь – мимо, мимо… Время, как песочек в песочных часах, утекает сквозь пальцы, не удержать. Кричу «в Москву!», рвусь в воображаемый центр и в надеждах на лучшее остаюсь на обочине жизни, на самой периферии…

Палыч даже смутился от подобных откровений:

– Нууу, счастье – понятие относительное.

– Разумеется. Но вы знаете, какая штука: недавно я прочла книгу «Как стать счастливым», – Маша вздохнула, – а, представляете, счастливой не стала!

Палыч тоскливо пробормотал:

– Да брось, все еще впереди!

Маша печально покачала головой:

– Надо было бороться за свое счастье, а я слабая, изломанная – отдала.

Неожиданно Палыч оживился:

– Как ты это убедительно произносишь! Слушай, Басманова, вот какая мысль: что, если нам вложить в уста твоей героини фразу Чехова о счастье?! Она не из пьесы, но так точно отражает суть…

– Какая фраза?

– Ну ты даешь, Басманова! – обиделся Палыч. – И что после этого ты знаешь о счастье?

Она полчаса прождала Клюквина на Банковском мосту, где они обычно встречались. Устав ждать, Маша пошла в театр одна. Дорогой девушка думала о понимании счастья как счастья со слезой, и ей казалось, что она поняла нечто важное. Во время репетиции Маша с особенным выражением произнесла фразу Чехова: «К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное…»