Нино и её призраки - Анна Теплицкая

— Хорошо, — кивнул Гела. — Так вот, спустя несколько лет после того, как Джаба помог Шеварнадзе прийти к власти, тот стал играть против него. Начались зачистки, покушения, были застрелены Заза Вепхвадзе и Гия Сванадзе, это близкие соратники Иоселиани. Двадцать восьмого декабря в тбилисском дворце шахмат — в штабе «Мхедриони» убили моего брата Дато. Я нашел того, кто убил, он тоже был мхедрионцем. По слухам, они не поделили женщину, но скорее всего дело было в деньгах. И я убил убийцу брата. Что оставалось? Задерживаться в Тбилиси стало опасно, кровавая месть в наших краях — чвеулебриви сакме[25], дело обыкновенное. Над Мцхетой всплакнули облака, я забрал Лейлу и решил уехать в Ленинград. А твой отец в то время вошел в «блатной кураж», нагулял целый ряд судимостей, вот я ему и предложил ехать вместе.

Значит, Гела и Тамази не особо дружили в юности, просто один отомстил за брата, а второй не знал, что делать после тюрьмы, они вынужденно объединились и двинулись в Россию. Это было неудивительно, такова была история практически любого мигранта времен военных переворотов.

Очень было душно в комнате.

— Как вы убили убийцу дяди Дато?

— Расстрелял в упор, — жестко ответил он.

Я поежилась. Представить девятнадцатилетнего Гелу, беспощадно стреляющего человеку прямо в лицо, было непросто. По его сухому ответу было понятно, что вряд ли он жалеет о своем поступке. Видимо, если он вернется в Грузию, его тоже убьют. Но неужели грузинская мафия не может найти Беридзе здесь?

— Я к этому и веду, Ниноша, — сказал он, завидев испуг в моих глазах. — Мы с вами живем в Санкт-Петербурге, я понимаю, Тамази понимает тоже, я в этом уверен. Нам с ним глупо вести себя так, будто за порогом Тбилиси тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Поверь, мы изо всех сил пытаемся не давить, но вы должны быть аккуратны. Действительно аккуратны. На улице все еще может быть опасно, я знаю, я уличный пес. Вы, мои девочки, мое наказание, живете вопреки традиционным кавказским устоям. Тем более ты — самая красивая молодая женщина, которую я встречал, Нино. В отличие от моей дочери, в тебе есть это, ты как будто с большим достоинством несешь свою фамилию… Кецховели — это не просто набор букв, это история.

Женщина! Он считает меня женщиной. Причем самой красивой! — забилась счастливая мысль. Я на всю жизнь запомнила, как эти слова отозвались во мне: я ощутила себя взрослой, хранившей традиции своего знатного древнего рода.

Лежа на кушетке, я безуспешно пыталась ответить на вопросы Николая Васильевича: «Разделите сознательное и бессознательное, сколько было в вас сознательной любви к Геле, а сколько бессознательной?», «Насколько гормональной была ваша первая влюбленность?», «Считаете ли, что он соблазнял вас нарочно?».

Сейчас я смотрела на ситуацию с высоты прожитых лет и все равно мало что понимала. Стремился ли он вызвать мой юный интерес? Для чего? Или поддался стихийному чувству? Он был чертовски хорош. Я помнила, как на меня смотрели молодые парни, смущенно, боясь подойти, или, наоборот, чересчур нагло, думая одним только взглядом перепрыгнуть социальную пропасть и затащить в постель дочь грузинского вора. Таких смельчаков, правда, было меньше: отца боялись.

Гела смотрел по-другому. От его взгляда все мое нутро переворачивалось. И мне сейчас кажется, что он был вполне искренен. Тихо звякнул телефон, я апатично посмотрела на дисплей. Это было первое за все время сообщение от Ника, он умеет держать паузу. «Любовь моя, ты обалденно выглядишь». Думать про Гелу сразу расхотелось.

Глава 36

Я вышла от врача и задрала голову: Петербург поливал меня мелкой моросью, холодной, противной, от которой все вокруг сереет. Да, спасибо, я тебя тоже ненавижу. По дороге домой моим сознанием завладел Ник. Теперь я мысленно возвращалась к его словам, пробуя разные ответы на вкус: «Это потому, что я счастлива без тебя», или «Любовь твоя сидит напротив тебя», или даже не очень правдоподобное: «Кто это?», и как-то так произошло, что через некоторое время это банальное сообщение стало есть меня изнутри.

Я засомневалась, имею ли право игнорировать его? Он же написал мне, значит, сделал первый шаг. Не ответить на вопрос даже как-то невежливо. Но я знала правду, просто без Ника моя депрессия вновь ожила. Когда уже эта нечисть лопнет от высосанной из меня жизни? Она выжрала так много, что больше не может существовать. Или просто исчезну я?

Я опять вспомнила Лейлу, которая спасалась от проблем домашним хозяйством. Второй раз за месяц. Ее потухшие глаза оживлялись только при виде домашних задач, даже горестные складки вокруг рта разглаживались. Мы с Ией смеялись над ней, но что, если она нашла действенный метод? Как спасаюсь от рутины я? Вином? Лепить хинкали и прибираться гораздо лучше, по крайней мере, для здоровья.

Долгие годы я приучала семью к тому, что мать не готовит. Они молча смирились с этим и вроде бы даже забыли, что есть такая опция. Меня хватало на то, чтобы раз в неделю высыпать замороженные пельмени в кипящую воду, и то пару раз я забывалась и кидала их в прохладную. От этого обед получался чуть гаже, чем обычно.

От моего решения быть хорошей женой сильно улучшилось настроение. Мои мысли прервал звонок мужа. Он сказал, что сегодня освободится пораньше — на часах еще не было семи вечера. Вот правило «позитив к позитиву» в действии. Неожиданно для самой себя я предложила что-то приготовить:

— Что бы ты хотел?

— Хотел, — тут же отреагировал он. — Ачма хачапури.

— Может эчпочмак?

— У тебя татарские корни?

— Я просто впервые слышу про ачма хачапури.

Мой муж воодушевился и заговорил быстро и вкусно:

— Это слоеное тесто, между слоев — домашний сыр, подается с мацони. Я видел в грузинском ресторане.

«Вот пойди и закажи в том ресторане, где видел», — чуть не сорвалось с языка привычное хамство, но я себя пересилила.

— Попробую, но не обещаю.

На пороге меня встретила Ольга Александровна с собранной сумкой в руке, я расплатилась с ней, она развернулась и со скоростью болида помчалась по ступеням: ее развивающийся супергеройский плащ пару раз мелькнул в проеме лестничной клетки. Я вздохнула и закрыла за ней дверь, оставшись со своими детьми в гордом материнском одиночестве. Ладно, хватит жаловаться. Надо обезопасить себя от переживаний, от