Красный властелин - Сергей Шкенёв

– Мы не драпали. Мы вообще не спешили.

– Ага, за полным отсутствием противника и средств эвакуации. Тем более кто из нас имеет достаточно нескромности, чтобы назвать себя военачальником?

Медведик скривился, восприняв шутку как упрёк в огромных потерях. И пусть вина выдуманная, но жизни бойцов, оставшихся лежать в пиктийской земле, тяжёлым грузом давили на душу и совесть. И просили отомстить. Нет, не взывали к отмщению, как любят выражаться авторы героических романов… просто просили. Отказать нельзя. Не хочется отказывать.

Увидев посмурневшее лицо старшего сотника, профессор сменил тему:

– Что или кто у нас на очереди, командир? Как вчера?

Вчера хорошо получилось. Хлебный склад с годовым запасом зерна для всей Эдингширской провинции охранялся всего лишь полусотней ополченцев под командованием престарелого колдуна, а тот не смог противопоставить роденийцам почти ничего. Пиктийский маг сгорел вместе с караулкой – трудно воспользоваться эвакуационным порталом со связанными за спиной руками, а насильно набранные в стражу горожане при попытке бегства наткнулись на засаду. Там и остались – в свидетелях и пленных отряд не нуждался. Хлеб тоже сожгли, оставив себе небольшой запас для обмена на мясо с местными крестьянами. Честный обмен – один фунт на одно стадо.

Поначалу переживали, бросая в болота и ручьи забитых овец, но, когда сбежавшиеся со всей округи волки пару раз злобным воем предупредили о погоне, приняв её за появление соперников, оценили. Редкий случай совпадения военной необходимости и личной пользы.

Медведик уловку профессора раскусил:

– Так и скажи, что на серьёзные дела у нас людей не хватит.

– Не скажу, – помотал головой Баргузин. – Воюют не числом, а умением.

– Хорошо сказано, обязательно запомню.

– Не мои слова, к сожалению. Но умнейший был человек, между прочим.

– Твои предложения?

Еремей прищурился:

– А кто у нас командир?

– Тот, кто не первую тысячу лет воюет.

– Мне ещё сорока нет.

– А Эрлиху?

– Его и спрашивай.

Домин Харперус никогда не стремился выделиться среди односельчан. Но так уж получилось, что именно его выбрали старостой. А кого ещё, если он единственный, кто посмотрел мир, побывав однажды в столице, и умудрился издалека увидеть саму императрицу Элизию, оставшись при этом в живых. После того случая благородный д`ор Витгефт, владелец Пендлдорфа и окрестностей, стал благоволить к удачливому крестьянину, позволяя тому откупаться от «Дани Благому Вестнику» деньгами. А если не отдавать силы… Так и богател Домин потихоньку, обрабатывая поля вчетверо большие, чем у прочих.

И пусть всё богатство не превышает стоимости бутылки легойского вина, выпиваемого д`ором за ужином, но по деревенским меркам Харперус считался зажиточным до неприличия. Впрочем, земляков он не притеснял, ссужая в трудную минуту под символическую лихву, и слыл старостой суровым, но справедливым. И до чего это ему нравилось!

До сегодняшнего дня, когда ощутил полную беспомощность перед разгулявшейся в деревне болезнью, ещё не ставшей мором, но стремящейся к тому. Её занёс управляющий господина Витгефта, прискакавший с требованием отправить обоз продовольствия на побережье, где благородный д`ор изволил участвовать в отражении роденийского десанта.

Гонец успел передать старосте свиток с приказом, а уже к вечеру метался в горячечном бреду, весь покрытый чёрными пятнами, ночью превратившимися в гнойные язвы. Больного бы следовало предать очистительному огню вместе с домом, где он лежал, но Харперус побоялся гнева господина Витгефта, ревниво относящегося к сохранности своего движимого имущества, и сейчас пожинал плоды собственной нерешительности. Как выполнить требование о посылке обоза, если одна половина деревни еле-еле жива, а другая опасается нос на улицу высунуть? А знахарь, чьи способности тщательно скрывались от служителей Благого Вестника, сбежал. Смерть почуял, собака?

Волей-неволей пришлось просить помощи в ближайшем храме. Посланный туда мальчишка ещё не вернулся, но ведь не откажут же в милости, да? Великодушная императрица Элизия, да продлятся вечно её года, обязала благовестников хранить жизни своих подданных, будь то последний серв или пузатый столичный купец. И оборваться та жизнь может исключительно для принесения пользы Империи, но никак не по прихоти неизвестной болезни.

Конечно, указ не всегда выполнялся, и люди умирали, но почему бы не надеяться на лучшее?

– Едут! – чей-то крик и послышавшийся следом топот конских копыт принесли облегчение. Всегда становится легче, когда есть кто-то, на кого можно свалить ответственность и тяжкое бремя принятия решений.

И тут же с грохотом упала сорванная с петель дверь.

– Выходи!

Домин на подгибающихся ногах шагнул за порог и обомлел. Как здесь оказались Стражи Тумана? Корпус занимается подавлением бунтов, поиском заговорщиков, арестами и казнями высокопоставленных сановников, прогневавших императрицу или лорда-протектора… Откуда всё это в позабытом Благим Вестником захолустье?

– Я местный староста, господин! – Харперус согнулся в низком поклоне, стараясь скрыть ужас за подобострастием.

– Знаю, – брезгливо оттопыренная нижняя губа чуть шевельнулась. – Тащи списки заболевших.

– Их нет, господин!

– Больных?

– Списков. Если бы меня заранее предупредили…

– Ты имеешь наглость перечить? – зелёные глаза Стража сузились. – Мне?

– Нет, но…

Больше староста ничего не смог сказать в оправдание – осел на ступеньки, в мгновение превратившись из розовощёкого толстяка средних лет в неопрятную иссохшую куклу. И налетевший ветерок разворошил седые космы…

– Червяк! – Страж скривился и крикнул в глубь дома: – Всем собраться на площади! Если есть больные, то приносить их на руках!

Впоследствии немногие выжившие в Пендлдорфе неохотно вспоминали о тех событиях. Кто-то вообще предпочёл вычеркнуть из памяти действо, ужаснувшее не жестокостью, а какой-то обыденностью и привычностью, с которыми оно происходило. Работа, сравнимая монотонностью с перекидыванием навоза из кучи в кучу – подцепил вилами… бросил… подцепил… бросил…

Служитель Благого Вестника ходил по площади, осматривая брошенных на землю больных, и указывал пальцем, определяя очерёдность. А командир Стражей Тумана выкрикивал имена, вызывая из оцепления нуждающихся в пополнении силы подчинённых. Неизвестно, чем они руководствовались, но никакой системы в распределении не наблюдалось – рядовой «туманник» мог получить как грудного младенца, так и заплывшую жиром старуху. Но никто не жаловался на несправедливость. Разве что застывшие неподвижно крестьяне, но кто же интересуется мнением пищи?

– Этих тоже осмотреть, конт Браггис? – благовестник кивнул на избежавших заразы сервов. – На всякий случай?

– Обязательно осмотрите, фра Каролус, будьте так любезны. Не хотелось бы потерять даже малой толики… ну, вы понимаете?

– Да, понимаю.

Казалось, что острый нос служителя пошевелился. И вообще он напоминал охотничью собаку, взявшую след, – те же повадки, движения, разве что хвоста нет.

– Этот, вот тот, и… и, пожалуй, те двое. И баба тоже.

Стражи вытащили указанных крестьян из толпы и замерли в ожидании дальнейших приказаний. Но конт Браггис вдруг засомневался:

– Не похожи они на больных, фра.

– Я не ошибаюсь, милейший конт. Зараза есть и проявится не позднее сегодняшнего вечера.

– Так долго?

– Их полуживотное состояние способствует крепкому здоровью, но контакт с заразой уже состоялся, и неизбежное случится. Мы можем подождать.

Командир стражей недовольно скривился и схватил за подбородок молодую селянку с искажённым отчаянием лицом:

– У тебя дома были больные?

Стоявший рядом костистый старик рухнул на колени и попытался обнять сапоги конта:

– Есть у неё, благородный господин! Маленького сына дома оставила, стерва!

– Да? – Страж приподнял бровь и повернулся к благовестнику. – Не соблаговолите проверить, фра Каролус?

Тот едва заметно поморщился, но спорить с человеком, назначенным на должность самим лордом-протектором Эрдалером, не решился.

– Дадите сопровождение, конт?

– Опасаетесь клопов и блох? Впрочем, берите двоих. И побыстрее, пожалуйста.

Пиктия всегда раздражала Михася. До войны, когда он судил об Империи по газетным статьям, раздражала только фактом своего существования, а сейчас давняя неприязнь всё увереннее перерастала в стойкое отвращение. И прежде всего запахами. Воняли загаженные деревенские улицы, смердели немытыми телами местные жители, жутко несло от домов, для тепла обкладываемых на зиму навозом. И пусть к лету его убирают, но дышать невозможно… и мухи.

Одно хорошо – пиктийским крестьянам запрещено заводить собак, дабы никакая блохастая шавка не смогла попортить чистоту благородной породы или покуситься на господскую дичь. Да, хорошо, иначе бы Михася давно обнаружили. А так невидимка невидимкой – сиди себе спокойно на крыше сарая и наблюдай. Прямо как пластун, готовящийся взять языка!