Как в кино - Юлия Александровна Лавряшина

думать иначе. Как-то раз я зашла к тебе со своим другом, и при нем ты с восторгом отозвалась о моем профиле. Он усмехнулся. Он уже не любил меня. Ты так и не забыла ему этой усмешки. Дерзости ты не прощала, особенно если это была попытка встать с королевной вровень. И пока ты была на троне, никто в семье не мог претендовать на это.

– Ну расскажи мне: что в институте? – В твоих глазах горела страсть к жизни.

Я пожимала плечами: в моей жизни не было ничего, что могло бы заинтересовать тебя.

– Как же это? – недоумевала ты. – Я так бурно провела свою юность.

И уже новую историю ты расстилаешь передо мной легким взмахом руки. Одна дама в Харькове вышла замуж за старика и закрутила роман с его сыном. Ни у кого в городе не было такого косметического набора, как у нее, и где она его только раздобыла?

Из этой волшебной коробки она день за днем извлекала крупицы молодости: розовый мазок на подбородок, на мочки ушей, на лоб, на щеки. И вот уже незаметна пугающая желтизна старости, и мальчик без ума от ее красоты, очарования, зрелой свежести. В конце концов отец умер, оставив дом ей и сыну, а через несколько дней началась война, и юноша ушел, жадно вобрав глазами ее образ.

Когда он вновь очутился в Харькове, была ночь, и дама сердца не ждала его. К тому времени она стала откровенно стара и одинока. Появление истосковавшегося любовника привело ее в ужас, она не могла показаться ему на глаза в своем естественном виде. И вот, сдерживая его порыв, она со всхлипами: “Ах, я не верю, что это ты! Нет, не включай свет, я не хочу, чтоб ты видел мои слезы!” – потянулась к трельяжу, на котором стоял драгоценный набор. Несколько ловких мазков, и… Какая жалость, она в темноте перепутала краску…

Ты любила рассказывать эту историю и клялась, что все это – чистая правда. Наверное, тебе было приятно сознавать, что, рисуя свой образ, ты ни разу не спутала краски. Портрет удался на славу. С озорством девчонки с харьковской окраины ты подрисовывала себе бриллианты в корону, так и не успев вырасти в настоящую королеву.

Но именно сейчас, когда простоволосая, без убора, в застиранном ситцевом халате, сидишь перед своим мерцающим окном в жизнь, я впервые хочу сказать, как люблю тебя…»

* * *

– Почему ты здесь? Я думал ты выбираешь платье… А, вот это? Эй, ты что – плачешь?! Лиза! Ну-ка, посмотри на меня!

Роман не ожидал, что сестра оттолкнет его. Подобного он и припомнить не мог. Даже в детстве они редко устраивали потасовки, ведь Лиза вела себя по отношению в нему скорее как любящая мать, а не сестра, хотя была старше-то – всего-ничего. Другой матери у него, в общем-то, и не было…

И плачущей он не видел Лизу никогда. Может, ее подушка и хранила следы слез, но ему сестра показывала лишь ясный, спокойный лик, и было действительно легче жить от уверенности, что в мире есть нечто даже более постоянное, чем солнечный свет.

И вот ее лицо уродливо перекошено от рыданий, которые Лиза все еще пыталась удержать в себе, нос покраснел, глаза опухли. Роман все равно любил это лицо, но не узнавал его сейчас, и от этого было не по себе, словно кто-то чужой украл личину его сестры и примерил на себя.

«Что за ерунда?!» – рассердился он и присел перед Лизой, осторожно взял ее руки, до того холодные, точно из нее уходила жизнь.

– Ну что стряслось?

Она покачала головой, пытаясь подавить судорожные всхлипы. Перебрав в уме варианты, Роман предположил:

– Ты боишься, что я останусь здесь, а тебе придется жить одной? Нет, ну что ты! Мы заберем Асю к нам. Если она согласится, конечно, мы еще не обсуждали это… У нас снова будет семья, слышишь? Ты же хочешь этого?

– Нет.

Отпрянув от неожиданности, Роман едва не потерял равновесие, но удержался, встал на ноги. Ему показалось, что он ослышался, не могла Лиза сказать такого… Желать такого… Роман подтащил второй табурет и сел напротив, заглянул в глаза, красные, как у фландрийского зверя (он тут же отогнал образ пса-призрака), спросил едва слышно:

– Ты не хочешь, чтобы Ася жила с нами?

– Я… Я сама не хочу жить с вами. – Лиза громко сглотнула. – Мне пора начать жить своей жизнью, а не твоей.

– О как! Тебе надоело со мной нянчиться?

– Ты уже большой мальчик. Теперь твой черед нянчиться. Только не со мной.

Опустив голову, Роман пальцами погладил ее руку, вцепившуюся в темно-синее платье. Оно для покойницы?

– Ты из-за этого плачешь?

– И да, и нет.

– А как же наша… работа?

– Теперь у тебя появился другой сценарист. Она пишет лучше, чем я. И не спорь… Я читала.

– Но…

– Нет никаких «но». – Лиза всучила ему бабушкино платье. – Отвезите в морг. А я пока наведаюсь на кладбище. Придется дать взятку, оно ведь закрыто для похорон. Ты не против?

– Погоди. – Сжав ее руки, Роман мотнул головой. – Мы не о том говорим. Взятка? Да, конечно, делай что нужно… Но я не понимаю, куда ты собралась уйти?

В ее взгляде проступила растерянность:

– Куда? Пока не знаю. Мне нужно собраться с мыслями.

– Но зачем?! Вот более правильный вопрос.

– Я ведь уже объяснила…

Закрыв глаза, Роман замолчал, будто мысленно проигрывал ситуацию, потом кивнул:

– Ты ревнуешь.

– Что?!

– Не к Асе, конечно! К ее таланту. Ты решила, будто теперь я собираюсь работать с ней, а не с тобой.

– Только не ври мне, – прошептала Лиза и, высвободив руки, прижала к лицу.

– И не собираюсь. Хочешь как на духу? Я действительно думаю, что Ася способна придумать грандиозную историю.

Почему-то она усмехнулась:

– Грандиозную…

– Может, даже получится фестивальное кино. Только, ты же знаешь, их особо никто не смотрит. Массовый зритель не интересуется кинематографическими изысками. Ему нужны простые, душевные истории…

– Такие, какие сочиняю я…

– Именно! И они прекрасны, потому что нужны людям. Всем этим кассиршам из «Пятерочки», дежурным в метро… Они дарят им эмоции, радость, надежду. Сказки, которые им самим прожить не удастся. Одними шедеврами сыт не будешь.

– Только ты мечтаешь снять шедевр…

– А кто из режиссеров не мечтает? Но я буду продолжать работать с нашим каналом, и тут мне необходима только ты, никто другой.

Лиза выдохнула горький смешок:

– Мой уровень…

– Возможно, и мой. Не факт, что я когда-нибудь