Владычица морей (сборник) - Сергей Синякин

— Це не дшо, хлопщ! Ховайте цп хреновины, щоб зустр!чь журиться не пришлось!

И вовремя он это сказал: не загнали бы машины в ангар, после бури пришлось бы откапывать из песка, да еще с двигателями и трансмиссией возиться до седьмого пота. И ведь не угадаешь, когда эта чертова буря начнется — атмосферное давление не падает, облачных признаков нет, а что касается семилапок, так им песчаная буря не хуже всего остального: они в любую погоду скачут, а в бурю, пожалуй, еще и резвее, чем обычно.

Международная станция «Альфа-REX» состояла из пяти куполов и основного блока научного центра, соединенных между собой герметичными коридорами с шарообразными отростками кессонных камер, через которые можно было выбраться на поверхность. Ангар примыкал к русско-украинскому блоку, французы, китайцы, англичане и американцы предпочли своей жилой площадью ни с кем не делиться и жили раздельно. Впрочем, деление это через полгода пребывания на станции стало условным, астробиологи, например, объединились во французском куполе, аресологи, не обращая внимания на протесты остальных и грозные распоряжения начальника экспедиции Тима Данна, вообще оборудовали свой жилой закуток в блоке научного центра, только китайцы продолжали жить сплоченным коллективом. Но их можно было понять: у них руководитель был вроде из партработников и замполит у них такой дотошный и въедливый, что многие — и не без оснований — считали его за кадрового разведчика. Ничего необычного в этом не было, в каждой исследовательской труппе, без сомнения, имелись свои разведчики. Как говорят французы, а-ля гер, ком а-ля гер! Се ля ви, хлопцы! Это в космосе национальные интересы особого значения не имеют, а на Земле они по-прежнему в приоритете.

На поверхность сейчас мог выбраться только распоследний идиот, поэтому кессонки заблокировали: на случай, если такой идиот все-таки найдется. От метеорологов можно всего ожидать, а уж от физиков — и подавно. Все были изолированы, потому каждый занимался своим делом: кто статистические данные анализировал, кто отчеты наблюдений готовил. А Астахову ничего делать не хотелось. Вот такой у него бзик был — поваляться на постели и почитать Льва Николаевича Толстого. Впрочем, почитать — слишком сильно сказано. За полгода Астахов Толстого в буквальном смысле измусолил бы, да вот только не книга это была, а дискета, и весь Толстой на этой дискете со всеми своими несообразностями умещался. Любимым занятием Астахова было просматривать текст и вылущивать из него перлы наподобие того, что «какие-то два господина прошли по улице с огнем папиросы во рту». Впрочем, у Льва Николаевича, как и у всякого уважающего себя классика, и похлеще ляпы встречались.

Астахов завалился на койку, натянул на виски рожки дистанционки и совсем уже было предался любимому занятию, когда его бесцеремонно отвлек Саня Цымбаларь. Вообще-то Цымбаларя звали Олексой, но на станции украинизированные имена быстро вернулись к своим русифицированным вариантам. И наоборот, Николая Федорова никто иначе как Мыколой не называл. А Семена Лежнева вообще все и в глаза, и за глаза звали паном Петлюрой.

Саня Цымбаларь выключил астаховскую пэкашку и поинтересовался, куда лентяй и бездельник засунул дискету с отчетом по последней «линзе». Астахов, несколько обиженный подобной бесцеремонностью, со всей прямотой заявил, что никакой дискеты не брал, более того, в глаза не видел, но если уж с кого дискету спрашивать, так это с пана Цымбаларя, поскольку именно он с ней не расставался всю последнюю неделю. Цымбаларь почесал затылок и отправился искать отчет по каютам. Настроение уже было не то, и Астахов с сожалением бросил дис-танционку на надувную подушку. Посидев немного на постели, он осознал, что желания работать не прибавилось. Но и валяться без дела было глупо.

Со скуки Астахов пошел по каютам. В каюте у Лежнева он обнаружил еще парочку тунеядцев — Семен Родио-нович играл в шахматы с Биллом Селлингсом. Судя по виду пана Петлюры, он находился в проигрышном положении, но все еще хорохорился и, как крейсер «Варяг», шел ко дну под гордо развевающимся флагом. Увидев Астахова, Семен Родионович нехорошо обрадовался и с радостным возгласом: «А вот наш Боренька пришел, сейчас он нам расскажет что-нибудь интересненькое!» — быстро смешал фигуры на доске.

— How are you? — вежливо поинтересовался Селлингс и покивал Лежневу. — You made the same boobo, Samuel! Ho, — он поднял палец, — я есть cor-гласен!

Учитывая, что великодушный Селлингс благородно согласился на ничью, Лежнев добровольно отправился за соком. Астахов сел на его место и задумчиво посмотрел в иллюминатор. За прозрачной броней стояла бурая мгла, больше ни черта не было видно.

— Это будет долго, Борья, — сказал Селлингс. — Ж-жаль. Вся программа недельи к шорту!

— Моя тоже, — уныло кивнул Астахов, играя шахматной фигуркой.

В каюту заглянул Олекса Цымбаларь, поинтересовался, не видел ли кто из присутствующих дискету с отчетом по последней «линзе», заметил Астахова, не стал дожидаться ответа и прикрыл за собой дверь. И правильно сделал — Астахов уже готов был достойно ответить, где он дискету с этим отчетом видел и где пан Цымбаларь ее может найти.

— Людьи работтают, — печально сказал Селлингс.

— Люди придуряются, — возразил Борис. — Он уже полдня этот отчет ищет и найти не может.

— «Линза» — это… как сказать будет… интерь-есно, — по-прежнему печально продолжил Селлингс. — Есть чем голову сломать, вы мьеня понимаете, Борь-ис?

Астахов Селлингса понимал. Проблемы, связанные с «линзами», действительно были интересными. Никто не мог понять, почему «линзы» залегают в почве планеты столь неравномерно. Как будто кто-то взял и собрал всю воду в эти компактные чечевицы, а затем разместил их по магнитным линиям. Но вот ведь какая ерунда получалась там, где, по расчетам, «линза» должна была быть, ее не оказывалось, а там, где ее заведомо быть не могло, эта ледяная чечевица обнаруживалась самым наглым образом. И плевать ей было на все расчеты хохла Олексы Цымбаларя и рафинированного француза Шарля де Ла-вальера!.

Помяни черта…

В каюту вновь заглянул Цымбаларь, задумчиво оглядел присутствующих и, пробормотав: «Здесь я уже был», закрыл за собой дверь.

— Ищет, — подмигнул Селлингсу Астахов. — Вчерашний день он ищет, он эту дискету еще с вечера в пэкашке Федорова оставил.

— Это есть неправильно, Борь-ис, — мягко упрекнул Селлингс. — Вы нужны сказать ему… э-э-э… мьесто.

— А вот не будет пользоваться чужими компьютерами, — мстительно заявил Астахов, но, не выдержав укоризненного взгляда американца, пожаловался: — Скучно, Билл…

— Скучьно, — согласно покивал Селлингс. — Дьел столько, а погода… — И Селлингс тоскливо посмотрел в иллюминатор, прозрачную броню которого лизали бурые языки взвихренного песка.

Они помолчали. Молчание уже становилось тягостным, но тут дверь каюты распахнулась, и вошел Лежнев с пакетами консервированного сока. 'с. — Скучаете? — поинтересовался он. — Боречка, ты бы рассказал что-нибудь веселенькое. Ты же можешь, я знаю Астахов подумал.

— Ладно, — согласился он. — Давайте я вам про вторую Лунную расскажу. Я еще не рассказывал эту историю? — Которую? — переспросил Лежнев. — Ты про эту вторую Лунную столько рассказывал… — Про вымпел, — уточнил Борис.

— Про вымпел я не слышал. — Пан Петлюра откупорил пакеты, сунул в отверстия соломинки и почти торжественно вручил собеседникам.

Астахов потянул из трубочки сок. Сок оказался яблочным и прохладным. Он немного щипал язык своей кисловатостью, но это было все же лучше, чем приторная сладость.

— В сорок шестом это было, — начал Борис свое повествование. — Если помните, базу тогда смонтировали в кратере Арзахель. Мудрить особо не стали, лазерами проплавили туннели в базальте, облицевали их пластиком, кессон-камеры и люки понадежнее поставили, получилось, как говорится, дешево и сердито. А чтобы электроэнергии на все хватало, решили гелиостанцию смонтировать рядом с кратером. Ну и устроили субботник. Так сказать. День подсобного работника,

Выгнали всех, даже сам начальник экспедиции Клайв Расе решил людей личным примером вдохновить. Надо сказать, вкалывал он не хуже других, будь здоров, как вкалывал! А командовал еще хлеще!

И вот на южном склоне, где резервные батареи монтировали, натыкается он на непонятные металлические, кружочки явно искусственного происхождения. Шум, конечно, на всю Луну, Расе никого к этим кружочкам не подпускает, требует, пусть сначала все на видеокамеру отснимут, кружочки эти блестящие лунной пылью припудрены, значит, без обману все, естественно, не подкинул никто ничего, и кружочки до появления работников на поверхности нашего спутника лежали.

Притащили видеокамеру, засняли. Расе как первооткрыватель торжественно наклоняется, поднимает один из кружочков и под объективом видеокамеры начинает его разглядывать. И тут мы даже сквозь светофильтры видим, как физиономия нашего начальника становится багровой. И есть отчего — почти столетие считалось, что на Луну первыми высадились американцы на «Аполлоне», а тут такой конфуз — на металлическом вымпеле выбит герб нацистской Германии, свастика, ихний вождь Гитлер в профиль, надпись «Deutschland — liber alles!», а главное — дата: одна тысяча девятьсот тридцать четвертый год'