Слепой. Проект «Ванга» - Андрей Воронин

наверняка это знал. На самом деле усатый деятель из местной администрации испугался вовсе не майора КГБ Демида Крошина, или графа де Мида, как он сам себя называл, а именно слов, которые сказала майору старуха. Этот деятель прожил в здешних местах всю жизнь и, надо полагать, знал, что Ванга никогда не ошибается. Он будто боялся, что нависшая над Графом тень неминуемой гибели накроет и его… И полученную взятку под дверь подбросил по этой же причине: с его точки зрения, деньги эти были отмечены печатью проклятья, не говоря уж о коньяке, отведать которого было для него равносильно тому, чтобы хлебнуть из бутылки концентрированной серной кислоты. Даже говорить с Графом не захотел, будто боялся от него заразиться…

Грабовский покосился на свою кровать. Там, под матрасом, лежало так и не пригодившееся ему оружие – наган и охотничий нож. Сейчас мысль о нем вызывала у Бориса лишь грустную улыбку. Майор по-прежнему представлял для него серьезную опасность, да и похоже, впереди было множество ситуаций, в которых оружие могло бы пригодиться. Но в данный момент основная угроза исходила вовсе не от отставного майора КГБ, и наган теперь выглядел бесполезным, как резиновая спринцовка.

Ощущение смертельной угрозы нарастало с каждым мгновением. Это напоминало ладонь, просунутую кем-то между спиной Бориса Грабовского и спинкой кресла, в котором он сидел. Эта ладонь упорно давила ему между лопаток, понуждая встать и убраться вон из этого прокуренного, пропитанного вонью немытых тел и предвкушением неминуемой гибели гостиничного номера. Сохранять неподвижность становилось все труднее, и, когда странный, никогда до этого не испытанный зуд во всех мышцах сделался невыносимым, Борис встал.

– Далеко собрался? – подозрительно осведомился Граф, увидев, что он натягивает туфли.

Правдоподобного ответа на этот вопрос Грабовский не придумал, а потому сказал первое, что пришло в голову.

– Пройдусь немного. Здесь дышать нечем.

Граф метнул в его сторону еще один быстрый, подозрительный взгляд, но тут же расслабился и равнодушно пожал жирными, поросшими густым курчавым волосом плечами. На Грабовского в этот момент накатило очередное озарение: он понял ход мыслей напарника. Конечно, звериная осторожность подсказывала тому, что выпускать из номера не следует никого – просто на всякий случай, во избежание непредвиденных осложнений. Но Борис, как-никак, был его правой рукой и к тому же все это время почти неотлучно находился при нем. У него не было ни мотива, ни возможности для того, чтобы затеять какую-то свою игру, а просто бежать, испугавшись неизвестно чего, накануне заключения сделки даже ему самому представлялось неразумным. Да и о каком побеге могла идти речь, когда Грабовский стоял перед Графом в чем был, с пустыми руками и карманами, в которых лежали только полупустая пачка сигарет и зажигалка?

– Ну-ну, – сказал Граф, снова щелкнув подтяжками, – пройдись. Только недалеко.

– Через десять минут буду на месте, – пообещал Грабовский и, даже не застегнув рубашку, вышел из номера.

Когда он поднялся из кресла, неприятное чувство немного ослабло. В тускло освещенном гостиничном коридоре оно стало еще слабее, но окончательно не пропало. Что-то должно было произойти – теперь он в этом не сомневался, – и лучше было держаться отсюда подальше.

Уже положив ладонь на гладкие перила лестницы, он заколебался. Возможно, следовало предупредить Графа о надвигающейся опасности. А впрочем, что толку? Он не внял предупреждению самой Ванги, а Грабовский для него вообще не авторитет. Борис целый вечер намекал ему, что из этой чертовой гостиницы лучше убраться, и что это дало? Ничего, кроме резкой отповеди со ссылками на покупателя, который прибудет только завтра в полдень… А Шкипер с Трубачом и вовсе не обратили на его слова внимания, как будто он вообще ничего не говорил. Если Графа они побаивались и признавали в нем опытного профессионала, то Грабовский для них был никто – не солдат и не ученый, а так, холуек в капитанских погонах, шестерка при Графе…

Мысленно послав их ко всем чертям, Борис стал спускаться по лестнице. Ковровая дорожка, местами протертая до основы, глушила его шаги; ощущение надвигающейся опасности, которое сделалось почти невыносимым, пока он стоял на месте, вновь пошло на убыль. В каком-то из номеров, а может быть и не в одном, полным ходом шла гулянка: до Грабовского доносились громкие голоса, смех; потом где-то хором затянули песню, но после первой же нестройно пропетой строчки пение оборвалось, сменившись взрывом хохота.

Он миновал лестничную площадку, украшенную запыленной, написанной маслом картиной с легко узнаваемым изображением окрестных гор, и перед ним открылся расположенный внизу гостиничный холл. Стойка портье пряталась за выступом стены; чтобы увидеть ее, надо было спуститься почти до конца лестницы. Грабовский двинулся вперед, но на полпути что-то заставило его остановиться. Он замер, зачем-то прижавшись к стене, и стал прислушиваться – не столько к тому, что происходило внизу, в холле, сколько к собственным ощущениям. При этом ему подумалось, что он как-то уж очень быстро, буквально на протяжении одного дня, уверовал в свои необыкновенные способности, о которых до сегодняшнего утра и не догадывался. Может быть, он находится в плену навеянной словами вздорной бабки иллюзии и вовсе не спасает свою жизнь, как ему кажется, а просто совершает глупые, смехотворные, продиктованные самомнением и трусостью поступки?

Впрочем, это никого не касалось. Даже если это все одна сплошная глупость, о ней никто никогда не узнает. Человек вышел подышать свежим воздухом – вот все, что следует знать его подельникам, а остальное – не их собачье дело. Лучше быть смешным, чем мертвым; Борису Грабовскому доводилось слышать о людях, которые думали иначе, но он таких людей никогда не встречал и не без оснований предполагал, что не встретит: рассуждая подобным образом, долго не проживешь, и, значит, такие герои – вымирающая порода. А может, уже и вымершая…

Он понял, что может двигаться дальше, оттолкнулся от стены и почти бегом преодолел последние несколько ступенек. За стойкой портье никого не было, но в воздухе пахло свежим сигаретным дымом, и, повернув голову, Грабовский разглядел легкую голубоватую струйку, которая, закручиваясь спиралью почти параллельно полу, тянулась в темное устье служебного коридора. У него на глазах струйка рассеялась и пропала, а из коридора послышался характерный щелчок задвижки на двери мужского туалета.

Входная дверь была распахнута настежь, вокруг горевшей на стойке лампы толклись, ударяясь о стекло, бледные ночные мотыльки с сероватыми, будто вырезанными из туалетной бумаги, крылышками.