Тёмные сёстры (СИ) - Лана Рисова

Было что-то неправильное в этой темноте, и это что-то не давало мне покоя. Через некоторое время, когда я устала сидеть с задранной головой и пялиться вникуда и легла на спину на рюкзак, я поняла, в чем дело. Я не различала никаких звуков, кроме тех, что производила сама. Физически ощущая мрак, я не слышала его. Ни шелеста крыльев летучих мышей, ни возни грызунов, ни шипения змей. Последнее, впрочем, меня обрадовало. Но эта страшная тишина начала пугать меня больше темноты, и я, набравшись смелости, крикнула.

-Э-эй!

Ничего, что и следовало ожидать. Тьма впитала крик совсем, весь без остатка, как огромный кусок ваты капельку воды, и не оставила мне даже крошечного эха вдали. Я утешала себя тем, что в горной породе я не понимаю ровным счетом ничего, и это какая-то разновидность туфа, которая поглощает звуки и отгоняет живые существа. Мысль была совершенно бредовая, но я почти убедила себя в этом. Вряд ли здесь есть радиация, нас бы точно предупредили, куда ходить не следует. Мне стало себя очень жаль, я завидовала ребятам, которые там, наверху, в тепле, сытые и выспавшиеся. Ну, ищут меня, волнуются, наверно, но мне-то еще хуже сидеть тут одной, в кромешной темноте.

Я снова посмотрела на часы почти одиннадцать, и никакого намека даже на крохотный лучик света. Достала и съела бутерброд, не от голода, а просто, чтобы занять себя. Время тянулось мучительно медленно. Я пробовала лежать на спине, на боку, сидеть по-турецки, на корточках,

единственное, что я все еще боялась сделать – это встать в полный рост.

Наконец, обнаружив более или менее приемлемое положение – сидя, подтянула колени к подбородку и положила на них голову,– стала раскачиваться вперед-назад. Это монотонное движение действовало завораживающе, успокаивало-усыпляло мечущийся в волнении и страхе разум.

Очень хотелось плакать, но слезы почему-то не шли. От этого было душно и тяжко, и комок в груди порождал какие-то полу вздохи – полу всхлипы. Двенадцать, час, два – тридцать, четыре, восемь двадцать, скоро начнет смеркаться. Я совсем вымоталась, напрягая зрение и слух в надежде получить малейший намек на близкую помощь, и, кажется, задремала.

Так, то, ускользая в спасительный сон, то, возвращаясь в жутковатую реальность, прошла ночь. При каждом пробуждении я проверяла время. В очередной раз убедилась, что на поверхности день и с надеждой воззрилась на потолок. Если поиски и были начаты, то, видимо, где-то в другом месте. Много сил уходило на борьбу со страхом, поэтому я корила себя, что из-за грохота сердца в ушах и вздрагиваний, могу не услышать крики искавших меня. Уговоры помогали, но ненадолго.

Как хорошо, что бабушка не дожила до этого дня! Скорее всего, кто-нибудь уже сообщил в Москву, что я пропала. Хотя кому, сообщать-то? Разве что Митьке, жившему сейчас в моей квартире, ввиду затянувшегося строительства коттеджа и не устающему изо дня в день обещать увезти меня туда, как только отделка закончиться. Да, не хотела я никуда уезжать из своей уютной маленькой двушки. Но, к сожалению, он этого не понимал, и считал, что я просто набиваю себе цену. Вот еще, чего не хватало. Если звонок застанет его дома, что вряд ли, он может и горы свернуть ради меня… наверное. А дома его нет, могу дать голову на отсечение, что просиживает где-нибудь со своим дружком.

Больше родных и близких в городе у меня не было. Любимая бабулечка умерла два года назад, пристроив меня в училище, не выдержав затянувшегося безнадежного поиска моих родителей, давным-давно пропавших безвести. Я тогда была совсем маленькой, и плохо их помню.

Она была очень сильной женщиной – моя бабулечка – сильной и очень красивой. Нам так хорошо было вдвоем в крошечной квартирке. Воспоминания о единственном, родном дорогом мне человеке причиняли боль, но я не позволяла себе плакать из-за этого, бабулечка не позволила, даже в последние минуты жизни она была строга и прекрасна, и говорила, что слезы – это высшее проявление эгоизма, и это оплакивание себя прежде всего. А ей они причиняют боль и не дают уйти спокойно. Она не разрешила мне плакать, даже после ее смерти, сказав, что она все увидит и очень этому расстроиться. Что ж я не разочаровала ее. Я вообще плакала очень редко …раньше. Убаюканная воспоминаниями, я мягко погрузилась в сон.

Проснулась опять резко от холода и голода. Ноги затекли, и при попытке вытянуть их перед глазами заплясал хоровод зеленых мух. Тьфу, гадость.

Вылазки к отхожему месту были для меня наказанием, я доводила до момента, когда терпеть уже не было сил, и медленно ползла к своей ямке. И в этот раз на еще дрожащих, облепленных невидимыми ежами ногах, я двинулась к ней, трясясь, как в лихорадке. Но, видимо, неправильно выбрала направление, потому что удалялась все дальше от вертикального луча моего фонарика, а углубления все не было. От злости и бессилия слезы все-таки брызнули из глаз, шарахаясь из стороны в сторону, обыскивая каждую пядь, я через какое-то время наткнулась на знакомое углубление. К своим вещам я возвращалась, почти выпрямившись, но все-таки втянув голову в плечи. Ночь перевалила за вторую свою половину. Ничего и никого. Я съела очередной бутерброд. Воды в бутылке чуть выше этикетки, но внезапно мне стало понятно, что ее хватит совсем ненадолго. А дальше-то что делать?

Мерно раскачиваясь, я тихо гудела себе под нос, чтобы слышать хоть какой-то звук. Темнота, хищно облизываясь, ластилась ко мне, как сытая кошка к обессилевшей мыши.

Слышать… так они меня не слышат!!! Вскочив на ноги, не обращая внимания на недовольство расступившейся игруньи, я завопила, что есть сил. Адреналин ударил в голову, бешеный луч от фонаря метался по невидимому потолку. Горло саднило, но, кружась на маленьком пятачке моей стоянки, я не переставала кричать, замолкая, только чтобы прислушаться и набрать побольше воздуха.

Не знаю, сколько прошло времени, голос почти сел, и очень хотелось пить. Но внезапно какой-то звук раздался далеко в темноте. Я тут же метнулась туда. Пробежала несколько шагов и остановилась тяжело дыша. Что ж я делаю?! А если показалось? Без воды!! Вернувшись к вещам, быстро надела рюкзак и перехватила этюдник. Чуть склонила голову на бок и закрыла глаза, вслушиваясь. Тишина смеялась надо мной, объединилась с тьмой и вместе они кружили вокруг как две заклятые подруги.

За терпеливое ожидание я была награждена далеким перестуком. Немного ослабев от долгого сидения, мои ноги почти бегом несли меня на далекий звук. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль – ну и громадная же пещера! Минут через пять свет фонаря внезапно наткнулся на каменную стену. Секунду я медлила, ждала повторения гулкого стука в темноте, но тишина воцарилась полная. Боясь погасить маленький огонек зародившейся надежды и потерять направление, я метнулась в сторону, откуда, как мне казалось, раздавались звуки.