В объятиях воздуха. Гимнастка - Юлия Туманова

Девочки сидели на скамье в спортивном зале, отдыхая и лениво переговариваясь. В зале было уютно, совсем по-домашнему, Татьяна Васильевна играла вальс из «Ласкового и нежного зверя», остальные гимнастки уже закончили тренироваться и разошлись. Только в самом углу напротив зеркальной стойки шептался о чем-то с маленькой «художницей» Максим Сергеевич. Изредка Веточка бросала взгляд в их сторону и, вздыхая, отворачивалась. Максим последнее время почти не обращал на нее внимания, как бы нехотя помогая в постановке композиции. С одной стороны, это давало Веточке свободу действий, с другой — ужасно расстраивало такое безразличие. Вон с какой-то малолеткой он уже часа три возится! Все-таки Кира права насчет переменчивости мужчин — тут у нее огромный опыт. Это Веточке не хватало времени на свидания, а подруга все успевала. Сейчас она встречалась с парнишкой из физкультурного института, будущим тренером подводного плавания. Слава часто приходил к ней на тренировки, даже собирался лететь за девушкой в Лондон. Веточка только с завистью вздыхала, выслушивая подробности о Кириных романах.

— Мало мне моих мальчиков, — смеялась подруга, — еще и Жан никак не отцепится!

Мсье Лаверзье действительно продолжал преследовать гимнастку, несмотря на то, что Кира сейчас находилась не в лучшей форме. Ее травма постоянно давала о себе знать, отзываясь ужасной болью на тренировках.

— Ну что, девочки, уже выдохлись? — подошел к ним Максим Сергеевич.

— Да нет, скоро продолжим, — отозвалась Кира.

Веточка резко поднялась со скамейки.

— А мне на сегодня достаточно, — резко сказала она и направилась к раздевалке.

Ей почему-то казалось (и хотелось), что Максим непременно догонит ее и заставит еще потренироваться. Но хореограф с равнодушным видом позволил ей удалиться.

Утром Веточку разбудил телефонный звонок.

— Это Максим, — представился тренер как ни в чем не бывало, и Веточку окатила волна радости. Но, как оказалось, радость была преждевременной.

— Кира вчера так усиленно тренировалась, — сообщил он, — что снова попала в больницу. Перелом все той же многострадальной лодыжки плюс растяжение связок. Мы вчера до тебя дозвониться не смогли. Ты должна немедленно явиться к Вере Александровне. С вещами.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Вета в растерянности грызла телефонный провод. Арамис потерся об ее ногу, требуя завтрака, и, не дождавшись, с требовательным мяуканьем удалился на кухню.

…И вот Вета в тренировочном зале.

— Версанна! Как же так? Кирюшка вчера нормально себя чувствовала…

— Погоди ты, стрекоза, успокойся. — Вера Александровна указала Веточке на кресло.

Девушка села напротив тренера, ожидая объяснений.

— Я же вам постоянно твержу: с не залеченными до конца травмами на ковре делать нечего! Не послушалась — вот результат!

— Но она же…

— Елизавета, ты меня не перебивай. Кира теперь нескоро поднимется, и только она одна в этом виновата. На турнире будешь выступать ты…

— Как?! — ахнула Веточка.

— Да не перебивай ты! Я же просила… — разозлилась обычно сдержанная Вера Александровна, — я говорю, что из запасных ты автоматически попала в основной состав сборной. И это должно тебя обрадовать, разве нет?

Совершенно искренне Веточка пожала плечами, не зная, радоваться ей или огорчаться. Ведь этой удаче она обязана была болезни Киры. Как же она может радоваться? И в то же время… Нет, невозможно все это вместить, переварить, пережить, наконец.

В тренерскую заглянул Максим Сергеевич:

— Вы в курсе, что через два часа самолет? Вета, ты взяла с собой чемодан?

Только тут девушка до конца осознала, что все это жесткая правда и что на самом деле она едет в Лондон в основном составе российской сборной по художественной гимнастике. И еще она поняла, что напрасно не обратила внимания на слова Максима о вещах, когда он звонил. Слишком неожиданным оказалось известие о повторной травме Киры. И вот теперь за два часа до вылета Вета сидела в кроссовках на босу ногу и потрепанной куртке, наброшенной на спортивный костюм.

— Быстрей, поехали, — скомандовал Максим растерявшейся «художнице».

Они выскочили на улицу, держась за руки. Весеннее солнце трудилось словно пчелка, превращая высокие сугробы в грязные лужицы вдоль дорог. Но бесконечный, сахарный снег все сыпал и сыпал, не обращая внимания на календарь. Веточка, краем глаза отмечая эту борьбу апрельских снежинок и жарких солнечных лучей, крепче сжала ладонь Максима. Ему пришлось сесть с ней рядом на заднее сиденье такси и всю дорогу успокаивающе поглаживать ее тонкие, прохладные пальцы.

Все так же не расцепляя рук, Максим и Веточка вылезли из машины. Снова защекотал щеки мелкий снегопад. И снова ударило по глазам солнце. В этот момент у Веточки было такое беззащитное выражение лица, что Максим еле сдержался, чтобы не обнять ее, утешая, убаюкивая, как ребенка. Ее подростковая неуверенность бередила ему душу, хотелось уберечь ее, заслонить собой. Просто схватить в охапку и унести куда-то (куда?), где ничто не вызовет ее слез. Да, Максим слишком хорошо понимал терзания гимнастки. Ей предстояло заменить любимую подругу на соревнованиях, к которым обе готовились без сна и отдыха. От того, насколько достойно выступит Вета, зависит не только ее спортивная карьера, но и авторитет мамы Веры, которая предложила ее кандидатуру вместо Машковой.

Но все эти чувства Максим подавил в себе: нельзя, чтобы девочка уловила в нем слабинку. Он, взрослый и опытный, должен быть для нее опорой. И потому, когда они вошли в квартиру Веты, он перешел на строго деловой тон:

— Поторопись со сборами. У нас совсем мало времени.

— Вета? — вплыла в коридор мама. — Что случилось?

— Это Максим Сергеевич, — махнула в его сторону Веточка, — мы летим в Лондон.

— Но почему надо так суетиться? Попейте чаю… Веточка, приглашай своего гостя.

— Самолет через полтора часа, мамочка. Я в основном составе. Кира в больнице. Пожалуйста, навести ее!

— Конечно, конечно. Постой, что ты сказала?

— Мама, я опаздываю! — кричала Веточка из своей комнаты, кидая в дорожную сумку первые попавшиеся вещи.

— Максим Сергеевич, — метнулась она к хореографу, — может, действительно чаю?

Господи! Что он подумает о ней, носится тут как угорелая, вещи собрать не может, его самого в дверях держит.

А Максим между тем пристально наблюдал за ней. То ли от вынужденной спешки, то ли оттого, что решение принято, в лице девушки, еще недавно столь трогательном, проступило что-то жесткое, яростное…

— Чай? Кофе? Бутерброды? — суетилась между тем мама.

— Что за шум? Что за суета? — На пороге появился отец.

А Вета галопом скакала по квартире, отчаянно пытаясь объяснить отцу, что к чему, и убеждая мать не наливать ей с собой супу в трехлитровую банку. Максим уже пришел в себя и теперь, попивая