Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

Пришлось тут же, не трогаясь с места, объявить себе выговор, доказать, как дважды два, что вчерашний разговор Наталья не приняла всерьез, наниматься ко мне не собирается, и вообще пора уже думать — в свободные от работы мгновения — о божественном, а не о…

Успокоив себя таким способом, я врубил стартер и поехал, не спеша, заново привыкая к московскому движению в утренний час пик. Вообще в этот мой приезд количество машин в Москве меня удивило. Когда я двадцать лет назад уезжал, мне казалось, что стоит выехать на улицы еще хотя бы сотне автомобилей — и конец, движение в городе прекратится, превратится в колоссальную и вечную пробку. С той поры автомобилей прибавилось не сотня и не тысяча, возможно, считать следовало на миллионы — неудивительно, что улицы так и выпучивало вверх, в третье измерение, но и на втором, и на третьем ярусе (а над Бульварным кольцом существовал и четвертый) движение все-таки сохранялось, хотя чаще всего как вчера — бампер в бампер. Мельком я подумал, что если кому-нибудь придет в голову парализовать город или, хуже, довести до состояния полного хаоса, то это никакого труда не составит. Подорвать несколько опор на узловых развязках — и ничем уже не поможешь, и референдум не состоится скорее всего, а уж Избрание — и подавно, потому что сразу же начнутся поиски правых и виноватых, толпа выйдет на улицы, и чем все это закончится — предсказать невозможно. Только и станешь надеяться на то, что «Поистине, помощь Аллаха близка!» — как сказано в суре второй, айяте двести десятом. Помимо этой помощи можно было надеяться лишь на то, что президентская команда, пока еще находившаяся у власти, понимает все не хуже нашего и принимает меры предосторожности. С другой стороны, и мы старались приглядывать, за чем могли. Хорошо еще, что на сей раз мусульманские боевики не противостояли нам, скорее наоборот.

Пристроив наконец машину на стоянке на Дубль-Арбате, заправив счетчик мелочью с хорошей форой и включив систему охраны, я неторопливо — времени еще хватало с избытком — спустился в боковую улочку и с видом праздного туриста приблизился к нужному мне зданию театра Вахтангова.

Натальей, естественно, и не пахло; это в буквальном смысле, потому что горьковатый запах ее духов запомнился мне со вчерашнего вечера очень хорошо. Но ведь она и не обязана приезжать за полчаса, не было такого уговора. Чтобы скоротать ожидание, я остановился у театрального подъезда и закурил. Секунд через тридцать ко мне подошел молодой человек очень убедительного вида, в пятнистой униформе, с десантным «АКДМом», который он прижимал правым локтем к боку. Прежде чем он успел задать вопрос, я извлек свое журналистское удостоверение и аккредитацию и сказал ему негромко: «Басмалля рах-мон, рахим». Он глянул на документы, очень серьезно ответил: «Аллах акбар» — и отошел на свое место. Похоже, что это был охранник от партии азороссов, членов которой на совещании могло быть немало.

Я медленно докурил сигарету, швырнул окурок в урну, которую обнаружил не сразу. В Москве любят размещать эти полезные приспособления в таких закоулках, куда заглянешь не сразу. Полчаса ожидания вскоре истекли. Я еще раз окинул взглядом доступнуо обозрению часть улицы: никого, в смысле кто угодно, только не она. Ну что же, собственно, ничего иного я и не ожидал, nicht Wahr? Повернулся и, настрого приказав себе более на эту тему не думать и не фантазировать, вошел в театр, настраиваясь уже исключительно на предстоящую работу.

Я предполагал, что высказать свое отношение к монархии вообще, и каждому из претендентов в частности, народу из разных партий и движений соберется немало. На деле зал оказался набитым под завязку. К счастью, для прессы места были зарезервированы; впрочем, задержись я еще на несколько минут, возникли бы сложности. Усевшись, я стал оглядываться в поисках возможных знакомцев. Раз-другой почудилось, что узнаю лица, но уверенности не было, и вскакивать не хотелось. Если это действительно знакомые, то увижу их в перерыве, а не удастся — небольшая беда, я был здесь не ради них. Вот и стало тише, публика зааплодировала, и на сцене появились один за другим отцы-руководители совещания от крайне левых до столь же удаленных от центра правых и чин чинарем продефилировали к своим местам в президиуме. Я смотрел на них, опознавая каждого. В большинстве своем это были лица, широко известные.

Я ожидал, что установочный доклад будет делать Изгонов. Видный политик, представляющий влиятельную в прошлом партию, ему и карты в руки. Но к моему удивлению, в повестке дня оказались целых два вступительных доклада, и если Изгонов будет явно оглашать антимонархическую точку зрения, то вторым скорее всего окажется кто-то из самых громогласных проповедников единовластия, пусть и конституционного. Тут важно было, какого направления будет придерживаться монархист: будет ли он евророссом или азороссом, приверженцем Алексея или Александра. Потому что, по сути дела, здесь предстояло развернуться серьезной агитации в пользу того и другого претендента, но часовой доклад мог быть предоставлен стороннику только одного из них. А это куда важнее десятиминутных выступлений в прениях. Мы — я имею в виду команду, за которую играл, — заранее постарались повлиять на оргкомитет совещания, но каким будет результат, до последнего мгновения так и оставалось неясным.

Первым на трибуне действительно оказался Изгонов, о котором все знали, что он оратор не слишком одаренный. Запас его аргументов не пополнялся годами, зато повторял он их с завидным упорством, не обращая внимания на то, насколько они соответствуют реальной обстановке. Пока он утверждался на трибуне, откашливался и разбирался в заготовленном тексте, оставалось только горестно вздохнуть о судьбах демократии в России. Этот опытный аппаратный боец, к тому же жаждущий власти для себя лично, а не для кого-то другого, просто не мог позволить никому прослыть борцом номер раз за сохранение народовластия. Если референдум не состоится или выскажется против монархии, то на президентских выборах сорок восьмого года Изгонов снова выставит свою кандидатуру, а уж коли он так решил, попасть в докладчики было для него делом техники. Тем более что, кроме него, на это право слева мало кто и претендовал.

Докладывал он, как и следовало ожидать, достаточно уныло, боясь оторваться от текста, в котором, похоже, ориентировался из рук вон плохо; что и понятно — не он же писал. Однако если отстраниться от его ораторской бездарности, традиционно обязательной для большинства российских руководителей послеленинских времен, от протяжного «эээ…»,