Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

азороссами, но требовал идеологических уступок. Он их идеологии никак не приемлет, а без собственной догматики и популизма его партия — пустое место, полный вакуум…

На нас зашикали: оказывается, мы мешали слушать людям, принимающим все говорившееся всерьез. Были тут, оказывается, и такие.

— Давай выйдем, разомнем кости, а то у тебя, наверное, дейдвуд уже онемел и вал не проворачивается… Поболтаем где-нибудь в буфете, как два разумных человека, — предложил Изя.

Я пожал плечами: в конце концов, почему бы и нет?

— Только застолбим места. Мне еще мое может понадобиться.

Изя наклонился к соседям и грозно предупредил, я же на всякий случай положил на кресло носовой платок. Изя вытащил из кармана небольшой пакетик из оберточной бумаги и бросил на свое место.

— Что там у тебя? — поинтересовался я. — Как бы не увели.

— Пусть попробуют. Ну, пошли.

Мы выбрались в коридор и направились к буфету. По дороге он заговорил. Я ожидал, что Липсис начнет хохмить, но он, как оказалось, был настроен серьезно.

— Я вот тут слушал его — с балкона, пока тебя не обнаружил, — и подумал: что касается позиции Федеральной партии, то давно известно, что сам по себе факт — ничто, зато его интерпретация — все. Я бы сказал даже больше: фактов как таковых вообще не существует, ибо мы с самого начала имеем дело только и исключительно с истолкованиями. — Он усмехнулся. — Даже если событие в миг своего совершения запечатлено на пленку — слишком многое зависит от точки, в которой помещалась камера. Что уж говорить о показаниях свидетелей! Но если это справедливо по отношению к частному случаю, то тем более относится к истории в целом, поскольку здесь количество интерпретаций следует перемножить на число самих событий, верно? Произведение этих чисел и дает нам количество возможных вариантов — во всяком случае, порядок величины. Согласен?

Я кивнул. Я никогда не берусь утверждать, что мои, допустим, истолкования предпочтительнее других, отнюдь; но они — мои, а для меня это значит достаточно много.

— Например, — сказал я, продолжая тему, — насчет хронологии он плетет чушь. Вряд ли кто-либо станет всерьез оспаривать то, что весь полувековой период, начиная с распада СССР и кончая сегодняшним днем, органично разлагается на два этапа. Первому из них — он закончился в начале двадцатых годов — я присвоил название Западного…

— Знаю, — сказал Изя. — Попалась мне как-то на глаза одна из твоих статеек…

Я мог бы обидеться на его пренебрежительный тон, но махнул рукой: обижаться на Изю всегда было бессмысленно.

— Второй период — с двадцатых и до наших дней — я назвал Восточным. То есть именно тогда, в двадцатые годы — точнее, в конце 2024-го, — и свершился крутой поворот, приведший нас в беспокойное, но многообещающее сегодня.

— Ну, — сказал Изя, взяв меня под локоть и буксируя к буфетной стойке, — Западный период, конечно, начался не в девяностых годах прошлого века, это натяжка. Его начало можно датировать почти с таким же успехом и со времен Петра, и даже с Никоновской реформы, поскольку уже Алексей Михайлович, как ты помнишь, поглядывал в сторону солнечного заката со все возраставшим интересом. Я бы не стал также утверждать, что в 2024-м этот период завершился окончательно и бесповоротно.

— Возможно, — согласился я, проглядывая карточку предлагаемых яств, — но давай не будем выходить за пределы нашего времени. При желании можно Западный период отсчитывать с крещения Руси. И по-моему, не важно, когда началась эра, но большое значение имеет, когда и почему она закончилась и какими были этапы, приведшие к ее завершению.

— Ну, тут все ясно, — сказал Липсис, в свою очередь выбирая, что заказать, и одновременно быстрым профессиональным взглядом окидывая помещение. — Суть двадцатых годов: отворот России от Европы. Это ты и сам прекрасно помнишь. Россия всей душой стремилась сочетаться с ней, начиная еще с тех же девяностых; процесс был длительным и отнюдь не прямым, бывали времена, когда казалось, что до вожделенного объединения оставались уже считанные дни. Однако, как сказал поэт — «дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет». Я уже уехать успел, а до вожделенного соединения дело так и не дошло. Скорее всего весь фокус тут был даже не в каких-то конкретных политических или экономических соображениях или и тех и других, вместе взятых… Пошли, удобный столик освободился. Да убери ты деньги, я пригласил — я и заплачу… Да, не в политике и экономике, а в менталитете, в чисто подсознательном, подкорковом, интуитивном неприятии Европой России, Россией же — Европы.

Мне это из эмиграции было ясно видно, куда яснее, чем изнутри.

Фигурально выражаясь, кошачий мир никак не в состоянии был искренне и бесповоротно включить в свои пределы весьма многочисленную стаю не совершенно одомашненных собак; а наши волкодавы, в свою очередь, никак не могли до конца подавить в себе генетическую реакцию на кошачий облик и запах. Так что улыбки стай при встречах и переговорах слишком часто напоминали оскал. Собакам предлагали, по сути дела ради объединения перестать быть псами. Но даже согласись они, это не помогло бы; можно было, конечно, научиться гулять ночами по крышам, пусть и не испытывая от этого ни малейшего удовольствия, но вот залезать на деревья псы не то что не хотели — они просто не могли. Просто-напросто не так они устроены. Так что, по сути, неприятие было обоюдным.

Изя разлил по бокалам заказанный им венгерский мускат и неожиданно грустно сказал:

Ну, за память об Оле — земля ей пухом…

Мы выпили до дна, кивнув друг другу. Липсис продолжил свои рассуждения:

— Ладно, то, что я говорил, — так сказать, принципиальные положения.

Практически же Северо-Атлантический блок медленно, но уверенно, как ползут материки, подползал к российским пределам, и это неизбежно заставляло шерсть на собачьих загривках угрожающе щетиниться.

Экономического альянса не происходило, поскольку Россия все менее хотела продавать сырье, а Запад не желал покупать российскую продукцию и вовсе не собирался вкладывать деньги в осовременивание российской промышленности, опасаясь конкуренции. Политически Россия не смогла предотвратить в конце десятых годов украинско-польскую войну — так же как в девяностых не смогла сколько-нибудь успешно повлиять на балканские со бытия. Разве не так?

— Ну, тут не надо особенно винить русскую дипломатию, — сказал я. — Украине необходимо бы воевать, потому что это оставалось единственным спс собом предотвратить распад страны на Восточную и Западную Украину и Новороссию.

— Хохлы все время балансировали на пороге НАТО по принципу «и хочется, и колется», чтобы все расходы взяли на себя будущие союзники. Америка