Бог войны - Дэвид Вебер

индивидуален. Может потребоваться несколько больше времени, чтобы вызвать достаточную боль, чтобы удовлетворить его потребность.

- Итак, нам нужно занять Венсита и Кровавую Руку по крайней мере на полчаса.

- Ты говоришь так, как будто думаешь, что это будет легко, Тримэйла, - возразил Ретак. - Но там Венсит из Рума.

- Да, это так. И я точно знаю, какой у него послужной список, Ретак. Разве у тебя есть предложение получше?

- Но...

- Я не собираюсь возвращаться в Контовар, чтобы сказать Ей, что я решила сбежать, а не встретиться с ним лицом к лицу, - решительно заявила волшебница. - Ты же знаешь, боевое волшебство Венсита может только убить нас.

Челюсть Ретака на мгновение задвигалась. Затем он резко кивнул.

- В таком случае, - сказала Тримэйла, - давайте поприветствуем наших посетителей.

* * *

Глаза Трейна Элдарфро открылись в стигийской темноте его крошечной камеры.

Конечно, это не имело никакого значения, поэтому он снова закрыл их, жалея, что не может так же легко отключить все остальные свои чувства. Его тесная конура находилась глубоко в недрах холма, оскверненного храмом Шарны, и он мог чувствовать ментальные ауры десятков других пленников вокруг себя. Большинство из них, очевидно, были детьми; все были сильно напуганы.

Кто-то рыдал от отчаяния и ужаса. Кто-то другой - кто-то, чье испытание толкнуло его на грань здравомыслия, - разговаривал сам с собой или, возможно, звал сына или дочь, которых, как он знал, он больше никогда не увидит. Его длинные, бессвязные предложения перемежались приступами визгливого смеха или воплями ярости, и кто-то еще умолял его замолчать, остановиться, хотя человек, стоящий за этим голосом, должен был знать, что его мольбы были тщетны. И на все эти звуки, противопоставляя их друг другу, наслаивались стоны и всхлипы детей, попавших в ловушку кошмара наяву, и горстка взрослых тщетно пыталась их утешить.

Отчаяние и безнадежность, обрушившиеся на Трейна в этой темноте, довели его до безумия. Довели его до самого края окончательного отступления мага в ментальное отключение, которое неизбежно привело бы и к смерти тела. Но даже там, в этой черной яме ужаса, тренировка, которая сделала его тем, кем он был, и какая-то внутренняя искра, что бы это ни было, что сделало его тем, кем он был, отказывались позволить ему сбежать. Потребовали, чтобы он остался, сделал все, что в его силах, если представится хотя бы малейшая возможность. Он смирился с тем, что побег был таким же невозможным, как и предполагала Тримэйла, но даже когда он принял это, мрачная, сосредоточенная решимость нанести ответный удар хотя бы раз до конца заполнила самые сокровенные уголки его души.

Теперь, однако, он почувствовал нечто еще худшее. Почувствовал пробуждение еще большей недоброжелательности, еще большего зла. Он сел, цепи на его лодыжках звякнули, и его лицо стало мрачным и жестким в темноте, когда он услышал что-то еще - услышал голос молодой женщины, рыдающей, умоляющей, сопротивляющейся, когда ее вытаскивали из ее крошечной камеры. Она никак не могла ощутить то, что чувствовал он, и все же, казалось, все равно знала.

Трейн мог слышать ее, чувствовать ее, когда ее тащили по коридору за закрытой дверью его собственной камеры, и он знал, для чего ее предназначали. Он знал, какая смерть ожидает жертву Шарны, знал, чего хочет от нее невыразимый аппетит, скрывающийся за злобой, которую он чувствовал. И он знал, что никто не сможет спасти ее от этого.

Его глаза горели от этого знания. Затем его челюсти сжались, и он наклонился вперед, прижимая руки к вискам, призывая всю внутреннюю силу и фокусируя ее с помощью тренировки, которую он уже получил. Он протянул руку, протянулся сквозь эту тьму и камень, пока его ищущие ментальные пальцы не коснулись поверхности разума обреченной молодой женщины.

Она была даже моложе, чем он думал, по его мнению, ей еще не исполнилось восемнадцати. И в тот момент, когда их разумы соприкоснулись, он понял, что она уже видела смерть своих родителей, братьев, сестры. Знал, что она точно понимает, что с ней тоже должно было случиться, и чувствовал, как ее безнадежный ужас бьется, как крылья умирающей птицы, о железные прутья неизбежной клетки вокруг нее.

Она тоже почувствовала его, хотя и не так ясно, как он почувствовал ее, и он протянул ей свою мысленную руку. Он взял ее руку в свою, сжимая ее, предлагая единственное утешение, на которое был способен, и почувствовал, как она с отчаянной силой и благодарностью сжала его руку. Между ними не было никаких слов. Телепатия не была главным талантом Трейна, а у нее вообще не было таланта мага. И все же, если не было слов, было обещание, и Трейн пошел с ней, когда ее тащили по этому коридору из темного камня навстречу ожидающей ее мучительной смерти.

XIV

- Итак, позвольте мне прояснить ситуацию, - сказал Хоутон. - Вы двое - я имею в виду, вы трое, - поправился он, кивая на огромного коня, которого, как ему сообщили, на самом деле называли скакуном (а также защитником) - планируете войти в туннель, который никто из нас даже не может видеть. Я правильно понял?

Они с Машитой выбрались из "Крутой мамы", чтобы присоединиться к Венситу. Хоутон позаботился о том, чтобы держать свои ботинки подальше от ихора, который продолжал дымиться, проедая себе путь сквозь краску БТ. Помимо этого, он старался не слишком много думать о том, что именно представляла собой реальность "демонов". К сожалению, высокий Базел с лисьими ушами казался совершенно серьезным... что, вероятно, означало, что сержанту-артиллеристу придется подумать о них - или, по крайней мере, о том, кто их послал - очень скоро.

Эта возможность действительно заставляла Хоутона очень нервничать.

Машита, с другой стороны, казалось, почти не обращал внимания на такие незначительные проблемы, как гигантские, невероятно быстрые, бронированные, людоедские, оснащенные клешнями, проклятые существа из самой темной ямы Ада. Он был слишком занят тем, что пускал слюни на коня Базела - скакуна, механически поправил уголок мозга Хоутона, - чтобы уделять много внимания чему-либо еще, что, очевидно, бесконечно забавляло скакуна.

- Да, и мы это сделаем, - согласился Базел в ответ на вопрос морского пехотинца.

В его глубоком, как землетрясение, голосе было что-то такое, что заставляло все, что он предлагал, звучать разумно, размышлял Хоутон. Каким бы безумным это ни было на самом деле.

- И там может