Бог войны - Дэвид Вебер

кровью алтаре. Он был с ней, когда поющие упыри, поклонявшиеся Шарне, склонились над ней со своими ножами, клещами, всеми невыразимыми орудиями пыток, посвященными их Богу Тьмы. Не было никакого секрета боли, никаких возможных пыток, которых они не знали. Вся боль, которая могла быть причинена человеческому телу, была в их власти, и жертва кричала, когда они причиняли ей эту боль с холодным, методичным расчетом, худшим, чем любой бешеный взрыв убийственного безумия.

Трейн отдал бы саму свою душу, чтобы спасти эту девушку от постигшего ее злодеяния, и он не смог. Он не мог. Его беспомощность была мукой более глубокой, чем любая боль плоти, и все же он не позволял ей отвлекать его от единственной вещи, которую он мог сделать. И вот он был с ней, разделяя ее боль, отводя все, что мог, - хотя это мало что могло дать против такой лавины агонии. Теперь она едва ли даже осознавала его присутствие. В охватившем ее ужасе оставалось так мало места, но все же крошечная частичка ее знала, что он был там. Знала, что она не совсем одинока, даже здесь, даже сейчас. И когда Трейн оскалил зубы в рычании агонии, он все еще держал щит, который он набросил на ее самое сокровенное существо.

Он чувствовал светящийся узел ее жизни, ее души, как трепет испуганных крыльев на своей ладони. Смерть - и хуже смерти - надвигалась на нее, и она знала это, но даже когда надвигалось угасание, она вспыхивала все ярче и ослепительнее, сфокусированная агонией, причиняемой ее телу, поглощая себя в ее мучениях. Это была та яркость, последняя яркость отчаяния и тоски, для создания которой все это было задумано. Принося жертву ожидающему демону, пока она не достигнет критической точки, и демон не потянется к ней. Протянет руку и возьмет ее - поглотит ее кровоточащие клочья и высосет последний тускло светящийся костный мозг из ее костей, когда чудовищное зло погасит не просто жизнь, но саму душу своей жертвы.

Трейн изогнулся, его собственные звуки были как у измученного животного, но он все еще держал щит. Тем не менее, он приглушил это яркое сияние. Он чувствовал выжидающую злобу демона, его жадное осознание обещанного ему пиршества, но он отказывался уступать. Он будет держать этот щит, пока жив, и пока он не умрет, душа девушки будет жить, что бы ни случилось с ее телом.

* * *

Чердан на мгновение отступил от алтаря.

Кровь его жертвы пропитала его облачение свежим освящающим потоком, и его ноздри затрепетали от восхитительного запаха пролитой жизни и агонии. Он лизнул тонкое лезвие своего ножа для снятия кожи, и вкус был сладким, очень сладким. Но даже когда его темная сила влилась в него, он знал, что что-то было не так.

Жертва была совершенной. Девственница, достаточно сильная духом, чтобы сохранить рассудок даже тогда, когда вся ее семья была вырезана, но достаточно взрослая - и, возможно, что еще более важно, с богатым воображением - чтобы оценить свою собственную судьбу, и достаточно молодая и сильная, чтобы продержаться даже на алтаре Шарны. Не могло быть более восхитительного подношения одному из величайших слуг Скорпиона, и никто на службе у Шарны не был более искусен в подношениях, чем Чердан.

И все же он не мог почувствовать, как слуга тянется к нежному лакомству, визжащему на алтаре. Он знал, что агония была достаточной, отчаяние достаточно глубоким, но слуга все еще стоял в стороне, даже не прикоснувшись к душе жертвы. Такого никогда раньше не случалось с Черданом, и неуверенность пыталась пробить брешь в опыте темного жреца. Возможно ли, что каким-то неведомым образом Базел и Уолшарно были ответственны за это? Они были защитниками Томанака. Могли ли они умудриться, даже находясь снаружи священных пределов жертвенного зала, вмешаться в ритуал? Сама идея была абсурдной, но что еще это могло быть?

Он не знал ответа на эти вопросы, но в глубине его мозга начал расти темный червь страха. Чтобы связать слугу, он был вынужден ослабить узы, которые воля Шарны наложила на него, когда он был передан на хранение Чердану. Он установил дополнительные ограничения, привязал к жизни жертвы, удерживая ее до момента ее смерти. Это было неотъемлемой частью любого обязательства, ибо у слуги не было верности. Он ненавидел - и желал - всю смертную жизнь, и его самая пламенная ненависть приберегалась для тех, кто в первую очередь обязал его служить себе. Он должен удерживаться ограничениями ритуала Скорпиона до того момента, когда он поглотит душу жертвы и этот момент наложит на него новые узы, даже когда смерть жертвы разрушит все предыдущие ограничения.

Были случаи, когда ритуал был ошибочным. В которых жертва умерла до того, как ее душа была поглощена. Когда это произойдет, последствия вполне могут оказаться фатальными для призывающего слугу.

Но с ним такого никогда не случалось, напомнил себе Чердан, и здесь этого тоже не случится. Он отказался позволить этому случиться, и его челюсть сжалась, когда он отступил к алтарю и снова склонился над своей задачей.

* * *

Ретак из Контовара больше не выглядел таким щеголеватым. Пот и вонь страха, как правило, оказывали именно такой эффект.

Он прижался спиной к гладкому камню прохода и проклял архитектора, который спроектировал этот сложный лабиринт туннелей и коридоров. Храм был по крайней мере в два раза больше, чем должен был быть, злобно подумал он. Его размер был не более чем проявлением эгоизма со стороны Чердана, и любой жрец с половиной мозга сохранил бы его настолько маленьким и незаметным, насколько мог, каким бы хорошим ни было его сокрытие. Но, нет, не Чердан! Он должен был выставлять напоказ силу своего божества. Должен был доказать, какой великолепный храм он может построить даже здесь, в стране, где поклонение Шарне каралось смертью для всех, кого это касалось.

И даже когда его огромные размеры предлагали любому захватчику слишком много возможных путей продвижения. Ретак и Тримэйла были волшебниками - они смогли уловить извилистый дизайн храма с первого взгляда на его план. Это означало, что они мгновенно поняли, что существует по меньшей мере шесть возможных путей, по которым Базел, Венсит и их союзники могут приблизиться к жертвенному залу. Базел и Венсит никак не могли знать фактическую планировку храма, но Базел был защитником Томанака. Ему не нужны были диаграммы. Он мог чувствовать концентрацию зла, которое искал, мог выбрать путь к нему