Русь и Орда - Даниил Сергеевич Калинин

бахнул тюфяк, стоящий прямо напротив ворот. Бахнул мелким железным и каменным крошевом, мудрено именуемым князем Федором «картечью»! Но выстрелил дозорный расчет слишком рано: каменное ядро уже достало бы до ворога, а вот картечь пока нет… Лишь бы теперь успели перезарядить бомбарду, балбесы!

…Последние шаги до тюфяка Ефим Михалыч буквально пролетел, вскинув над головой легкий степняцкий калкан, по обыкновению запасливого гридя прихваченного в дозор. Ведь сверху на русичей, спешащих встать у стены сцепленных саней, уже посыпались срезни и прочие татарские стрелы! И некоторые находят свои цели среди воев рязанской земли… В ответ, правда, дружно хлопнули тетивы самострелов: дозор решил подпустить ворога поближе и бить наверняка, прицельно. Так что с десяток легких татарских скакунов тотчас полетели на снег вместе со всадниками, смертельно раненные тяжелыми арбалетными болтами! Но остановить накат остервенело летящих к стоянке русичей степняков этот жиденький залп, конечно, не смог…

Впрочем, вдогонку ему уже запели тетивы рязанских и пронских лучников, успевших встать у «стены». Захлопали самострелы также подоспевших на помощь своим повольников – хорошо трофейное оружие фрязей, да только перезаряжать его долго! И стрельцов русичей все одно куда меньше, чем у ворога, в разы меньше – а обстрел поганых становится гуще и плотнее с каждым ударом сердца… Грозно гудящими шмелями шелестит оперенье падающих с неба стрел, совершенно невидимых в ночи! И трижды дернуло калкан Ефима прежде, чем тот поравнялся с тюфяком, до которого не успел покуда добраться пушкарский расчет…

– Ну, твари! Сейчас накормлю вас картечью!!!

Действия головы отточены до совершенства или «автоматизма» – как иногда, забывшись, скажет князь… Под плотным войлоком был укрыт не только тюфяк, но и «картузы» (мерные заряды огненного зелья), и отдельный пороховой рог, и прибойник с пальником. И Ефим спешно забил первый картуз в ствол бомбарды, утрамбовал прибойником – после чего проткнул его иглой-протравником сквозь запальное отверстие. Затем голова спешно сыпанул сверху из рога немного черной смеси огненного зелья – а после попытался схватить добрую горсть картечи из стоящей подле кадки… И злобно выругался от боли и удивления: нерадивые пушкари допустили, что в кадку попал снег – и каменное крошево смерзлось! А может, оно смерзлось само по себе… Так или иначе, голова лишь порезался о сломанный пополам гвоздь-ухналь, торчащий из кучи щебня – после чего растерянно оглянулся по сторонам в поисках каменных ядер… И также не обнаружил их в темноте – чувствуя при этом, как все чаще, все сильнее бьется в груди встревоженное сердце!

– Стрелы! Сюда дай свой колчан, бегом!!!

Начальственный рык стремительно звереющего головы произвел впечатление на рязанского лучника, неосторожно приблизившегося к тюфяку – и после недолгих колебаний он протянул Ефиму свой колчан. А голова пушкарского наряда, вовремя вспомнивший ночной бой на пристани Азака, тотчас забил в ствол бомбарды добрую половину стрел из колчана стрельца! При этом тревожно посматривая на их широкие наконечники, оставшиеся торчать из жерла тюфяка, лишь холодно поблескивая наточенной сталью… Князь в свое время использовал болты самострелов, те были-то короче… Но прочь сомнения! Наведя ствол пушки на татарских всадников, приблизившихся уже на полсотни шагов (!), голова чуть приподнял его так, как если бы целился в ворога, паля картечью… После чего высек огнивом целый сноп искр прямо на огненное зелье – осознав, что запалить фитиль на протравнике просто не успевает!

Пламя вспыхнуло мгновенно, больно ударив по привыкшим к темноте глазам ошеломляюще яркой вспышкой – а тюфяк тотчас оглушительно грохнул знакомым, давно уже полюбившимся Ефиму выстрелом… Рязанец (а может, и пронский лучник) аж рухнул на снег, зажав уши! Но и в татар, также испуганных громовым раскатом бомбарды, с ошеломляющей скоростью устремился рой из целой дюжины стрел! Пронзивших ночную тьму огненным следом пламенных светлячков, жадно пожирающих гусиное оперенье.

Неожиданно завораживающее зрелище.

И столь же грозное: врезавшись в гущу булгарских всадников, веером разлетевшиеся стрелы выбили из седел не менее десятка нукеров, пронзив их тела насквозь! С легкостью прошивая не только калканы и стеганые халаты степняков, но даже и кольчужную броню – столь высока сила удара стрелы, выпущенной из бомбарды!

Впрочем, временно ослепленный вспышкой огненного зелья, Ефим не мог видеть результатов своего выстрела. Зато голова успел предупредить подбежавший к тюфяку наряд громким окриком, услышанным и парой стоящих вблизи расчетов:

– Если картечь смерзлась, бейте стрелами! Слышите, пушкари?! Если картечь смерзлась, бейте стрелами!!!

И словно в ответ на его крик, уже второй раз грохнул тюфяк дозорного наряда. Правда, не сумев воспользоваться смерзшейся от ночного мороза картечью (хорошо хоть ствол пушки не разворотило первым выстрелом!), вои зарядили ядро… Опрокинувшее на снег единственную лошадь – удар каменного снаряда разворотил грудь бедного животного. Но лиха беда начало! Поднятые Ефимом стрельцы и пушкари встретили накатывающих на них татар нестройным, но убийственным залпом арбалетных болтов – и все усиливающимся ливнем стрел, выкашивающим первые ряды всадников. А громогласные выстрелы тюфенгов вселили страх в сердца пошедших на вылазку булгар… Брошенных в бой злой волей ханских нукеров, пришедших с Тохтамышем из степей Кок-Орды! И накат на лагерь русичей захлебнулся – булгарские всадники стали заворачивать коней, как только поняли, что внезапно прорваться за кольцо саней им не удастся…

Джумуш глубоко вдохнул свежий, морозный воздух, колющий ноздри изнутри, – и одновременно с тем с силой ударил пятками по заметно опавшим бокам Вороного, посылая его вперед. Колонна булгарских всадников, опасно сжатая на льду Булака, наконец-то поравнялась со стоянкой урусой, не прикрытой сцепленными санями с тыла, – и направилась именно к ней, вырвавшись с реки на утоптанный снег!

Все это время Джумуш – молодой булгарский нукер из Казани, еще ни разу в жизни не бывший в настоящей сече – отчаянно трусил, представляя, что лед в протоке треснет именно под копытами Вороного. И тогда верный конь, еще жеребенком доставшийся Джумушу, в один миг окажется в ледяной воде вместе с наездником… В ледяной воде, от одного прикосновения к которой сердце опасно сжимается в груди!

Ежели человек провалится зимой под лед, у него есть считаные мгновения, чтобы выбраться, – это если сердце выдержит резкий перепад температуры, если несчастный не потеряет сознание, если не сведет руки и ноги… Как много этих «если»! Так вот, если он еще может побороться за свою жизнь, у него есть считаные мгновения, чтобы вынырнуть в пробитой им же полынье, зацепиться за крошащиеся ледяные края, обрезая руки… Иначе поток воды просто унесет несчастного под лед – и еще очень повезет, если тело утопленника вынырнет в другой полынье, чтобы родные смогли его достойно похоронить!

Подобные мысли постоянного посещали Джумуша, потерявшего в детстве старшего