Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус - Терри Пратчетт

Симпатичная фраза. Что она означает? Онтология – это учение о знании. Не само знание, а лишь учение о нем. Один из важных способов закрепить новое знание заключается в придумывании новых слов. Например, чтобы изготовить стрелу, нужно сделать ту заостренную штуковину, которая крепится к ее концу. Ее вырезают из кремня или отливают из бронзы, но как бы то ни было, ее нельзя все время называть «заостренной штуковиной на конце стрелы», поэтому для нее нужно подобрать метафору. Вы воображаете, что предмет крепится к концу стрелы, следовательно, ему подойдет название «наконечник».

То есть вы сбросили знание об этом кремниевом или бронзовом приспособлении в его новое название. Мы говорим «сбросили», потому что теперь в большинстве случаев вам не придется вспоминать о происхождении этого названия. Наконечник стал самостоятельной вещью и может упоминаться отдельно от стрелы.

Человеческий разум – это устройство для рассказывания историй, и онтический сброс выглядит вполне естественным для существ вроде нас. Так устроены и наш язык, и наш разум. С помощью этой уловки мы упрощаем то, что иначе нельзя было бы понять. Это лингвистический аналог политической иерархии, при которой один человек управляет миллионами. Но здесь существует побочный эффект: онтически сброшенные слова утопают в ассоциациях. Мы редко об этом задумываемся – разве что в случаях, когда внезапно останавливаемся и задаемся вопросом: «Почему легкую паутинку иногда называют “бабьим летом”?» Мы бежим за словарем и узнаём, что это, вероятно (таких вещей никто не знает наверняка), оттого, что она похожа на еле заметные седые пряди у женщин, в то время как теплые осенние дни, «бабье лето», ассоциируются с ее возрастом, предшествующим пожилому, холодному.

На подсознательном уровне мы хорошо понимаем даже такие смутные ассоциации, которые в иерархии онтического сброса располагаются где-то на седьмом уровне. И слова, которые должны были бы представлять собой абстрактные ярлыки, смешиваются со своими историями (нередко даже не связанными с ними).

Так Авраам, чувствуя благоговейный трепет перед «тем, кто дает всему быть», онтически сбросил его в Иегову. Новое слово быстро стало материальным, а именно, стало личностью. Это следствие еще одной нашей привычки – олицетворять вещи. Авраам сделал крошечный шаг от «есть что-то вне нас, более великое, чем мы» до «есть кто-то вне нас, более великий, чем мы». Он смотрел на зарождающийся экстеллект своей культуры, и тот превратился в Бога у него на глазах.

Это было совершенно логично. И многое объясняло. Мир устроен так, а не иначе по причинам, ему непонятным – пусть это было очевидным для более великого нечто, – и тогда он понял, что просто того захотел Бог. Дождь шел не потому, что ему приказывал какой-то бог дождя с ярким идолом – Авраам был слишком умен, чтобы верить в это. Он шел потому, что ему так велел прекрасный вездесущий Бог. И он, Авраам, не смел и надеяться на постижение Разума Божьего, поэтому, разумеется, не мог и предсказать, когда пойдет дождь.

Мы привели пример Авраама в качестве шаблона. Выберите свою религию, ее основателя и подправьте историю для большего соответствия. Мы не утверждаем, что зарождение иудаизма происходило именно так, как мы описали. Это просто история, которая, может быть, не более правдива, чем рассказ о Винни-Пухе и его меде. Но, подобно тому, как Винни-Пух, застрявший в кроличьей норе, учит нас не быть жадными, история об омническом сбросе Авраама правдиво указывает на то, как здравомыслящие, восприимчивые люди могут, отказавшись от собственных духовных чувств, представить естественные процессы как непостижимую Сущность.

Материализация во многом сыграла положительную роль. Люди обращают внимание на желания непостижимых, всемогущих Сущностей. В религиозных учениях часто составляются принципы (законы, заповеди) приемлемого поведения в отношении других людей. Разумеется, между разными религиями или разными течениями одной религии существует множество разногласий в деталях. Среди них есть и достаточно существенные, такие как отношение к женщинам или степень распространения базовых правил на неверующих. Однако в целом в этих учениях удалось прийти к консенсусу, о чем свидетельствует, например, практически всеобщее осуждение воров и убийц. Почти все религии определяют очень близкие нормы «хорошего» поведения, вероятно, потому, что они выдержали испытание временем. Если рассматривать религию с точки зрения отношений варваров и племен, ее можно назвать единой позицией племени с усиленными порядками (ритуалами, например), но не ставшей из-за этого хуже.

Многие люди находят в религии вдохновение, которое помогает им развивать чувство принадлежности. Они сильнее ощущают, насколько прекрасна наша вселенная, и это помогает им лучше справляться с несчастьями. За некоторыми исключениями, преимущественно связанными с определенными обстоятельствами, такими как война, большинство религий проповедуют, что любовь – это хорошо, а ненависть – плохо. И на основании этого на протяжении всей истории обычные люди совершали огромные жертвы, нередко отдавая собственные жизни.

Такое поведение, обычно именуемое альтруизмом, заставило эволюционных биологов серьезно поломать голову. Давайте сначала обобщим их мнение о данной проблеме и сделанном ими выводе, а потом рассмотрим альтернативный подход, изначально основанный на религиозных убеждениях и кажущийся нам гораздо более вероятным.

На первый взгляд, альтруизм – это вовсе не проблема. Если два организма взаимодействуют, что в данном контексте подразумевает готовность рисковать собственной жизнью ради помощи другому[61], в итоге оба оказываются в выигрыше. Естественный отбор благоприятствует этому достоинству и развивает его. Что тут еще нужно объяснять?

К сожалению, довольно многое. Эволюционная биология в таких случаях непроизвольно ставит вопрос о том, устойчива ли данная ситуация и сохранится ли она, если некоторые организмы примут другие стратегии. Что, к примеру, произойдет, если большинство организмов будет взаимодействовать, а часть решит сжульничать? Если жульничество окажется удачным, то и другие предпочтут жульничать, а не взаимодействовать, и стратегия взаимодействия, проявив неустойчивость, в итоге сойдет на нет. Применив метод, введенный Рональдом Эйлмером Фишером и используемый генетиками в середине двадцатого века, можно рассчитать и определить условия, при которых альтруизм станет эволюционно устойчивой стратегией. В итоге окажется, что все зависит от того, с кем вы взаимодействуете и ради кого рискуете своей жизнью. Чем более близким родственником он вам приходится, тем больше у вас с ним общих генов и тем более оправдан для вас риск собственной безопасностью. В результате такого анализа мы приводим к заключениям вроде: «Нужно прыгнуть в озеро и спасти сестру, а тетя пусть себе тонет». А незнакомого человека спасать определенно не стоит.

Это традиционная генетика, в которую, как и в большинство традиционных взглядов, верят консерваторы. Однако если человек тонет в озере, то, прежде чем нырять на помощь, у него не спрашивают: «Простите, сэр, но насколько близка родственная связь между нами? Существует ли возможность того, что вы мой близкий родственник?» Люди того типа, которые готовы нырять на помощь, делают это независимо от того, кто тонет. И наоборот. Как правило. Явным исключением являются случаи, когда тонет ребенок: его родители бросятся на помощь, даже если сами не умеют плавать, хотя едва ли они сделают это ради чужого ребенка и уж тем более ради взрослого. Так что традиционная генетика здесь тоже присутствует.

Пусть и не столь существенно. Расчеты Фишера довольно старомодны и к тому же основываются на существенном – и весьма шатком – упрощении[62]. Он приравнивает виды к генофонду, в результате чего значение имеет лишь соотношение организмов, имеющих определенные гены. Вместо того чтобы сравнить разные стратегии, которые мог выбрать организм, Фишер рассчитывал, какая из них лучше других «в среднем». И поскольку отдельные организмы рассматриваются лишь как вкладчики в генофонд, это оказывается соревнованием между организмами с прямым выбором «я или ты». Птица, питающаяся семенами, против птицы, питающейся червями, сходятся в битве на выживание, как два теннисиста… и пусть победит сильнейший.

Данный анализ проведен с позиции строгих счетоводов. Птица, набравшая больше очков (энергии от семян или червей), выживает, а другая – нет.

Но с точки зрения сложных систем эволюция устроена совершенно иначе. Так, организмы иногда конкурируют напрямую – например, две птицы, борющиеся за одного червя. Или два птенца в одном гнезде, где прямая конкуренция может оказаться жестокой и даже смертельной. Но, как правило, она происходит косвенно – причем до такой степени, что слово «конкуренция» выглядит неподходящим. Каждая отдельная птица либо выживает, либо нет в огромном мире, включающем других птиц. Птицы А и Б не сталкиваются один на один. Они конкурируют друг с другом исключительно в том смысле, что это мы решили их сравнить, чтобы выяснить, какая из них более успешна.