Библиотека литературы США - Уильям Брэдфорд

нет и тени правды (как было ему доказано), ибо в это верили мы и этому учили задолго до того, как узнали м-ра Лайфорда.

4. Что поселенцы хотят разорения и гибели тех, кто хозяйствует особно, и это видно из того, что никому из поселения не дают у них покупать или продавать им что-либо, а также меняться.

О т в.: Это злобная клевета, где нет и капли правды, как было ему принародно доказано; ибо любой из поселенцев и покупал, и продавал, и менялся с ними всякий раз, когда был к тому случай. Им даже ссужали и давали, когда они в том нуждались; не отрицали этого и сами хозяйствующие особно и на суде открыто подтвердили. Дело обстояло гораздо хуже, ибо Лайфорд участвовал в совещаниях. И когда некоего человека вызвали туда и допросили, ибо он получил порох и сухари от пушкаря малого корабля — а было это имущество компании, и покупку сунули ему ночью в окно, — а также купил соль у того, кто продавать ее не имел права, Лай-форд не только выгораживал его (а был это один из хозяйствующих особно), всячески приуменьшая вину его, но именно на этом основал злобное и лживое обвинение; раз не позволяли им покупать краденое, значит, замышляли их разорение и гибель. Славная же логика у духовного лица!

5. Еще писал он, будто людей отделяли на самостоятельное хозяйство, а потом морили голодом, лишая всяких средств к жизни.

О т в.: На это ответили, что и тут он клевещет, ибо никого не отделяли, а делалось это по собственному их настоянию, которому приходилось уступать. За подтверждением обратились к самим этим людям. И те перед всеми собравшимися свидетельствовали против Лайфорда и говорили, что нет у них причин жаловаться на дурное обхождение.

6. Жаловался он также на несправедливый раздел; странно, писал он, что одним выдают на неделю 16 фунтов муки, а другим всего 4. И добавил (в насмешку), что у некоторых, как видно, рты и чрева гораздо против других поменьше.

О т в.: Это и впрямь может показаться странным тем, кому пишет он в Англию и кто не знает тому причины; для него же самого и всех здешних странным быть не может, ибо они знают, в чем дело. Первые поселенцы вовсе ничего не получали, а жили на своем маисе. Те, что приехали на «Анне» в августе прошлого года и должны были 13 месяцев питаться тем, что привезли с собою, большую часть года получали муки и гороху сколько хватало; но незадолго перед жатвою, когда была уже у них рыба и поспевали фрукты, им давали всего по 4 фунта, ибо они могли и сами кое-что промыслить. А некоторым из тех, что прибыли последними, как-то: корабельному плотнику, пильщикам, солеварам и другим, кто постоянно занят был своим ремеслом и после тяжкого труда не имел времени что-либо добыть себе сверх своего содержания, выделили сперва по 16 фунтов, а потом, когда можно было наловить рыбы и добыть еще что-нибудь, давали им кому 14 и 12, а кому и 8, смотря по времени. И все же те, кто сеял и еще что-либо промышлял, а получал всего 4 фунта муки в неделю, жили лучше других, и это всем известно. Вспомним также, что Лайфорд и семья его всегда получали самое лучшее содержание.

Во многом еще обвинял он нас в письмах своих, и все преувеличивал; например, будто не берегли и губили утварь и рабочий инструмент; но и тут, когда надо было доказать это, мог вспомнить разве лишь 1–2 развалившиеся бочки да пару поломанных мотыг, оставленных кем-то на поле. И притом знал, что надзирать за этим особо приставлен надежный человек. Но все это писал он, лишь бы очернить нас и опозорить, надеясь, что словам священника всегда дадут веру. Еще сообщал он, будто Уинслоу говорил, что из пайщиков всего каких-нибудь 7 человек желают поселению добра. Что м-ру Олдому и ему туго здесь пришлось, а хитростью здешние поспорить могут с иезуитами. И много еще тяжких укоров и обвинений.

1. Далее дает он друзьям своим советы и наставления. Во-первых, чтобы лейденцев (м-ра Робинсона и остальных) и далее сюда не пускали, иначе, мол, испортят все задуманное. А чтобы кого из них (как можно опасаться), не перевезли в Англию не спросясь, надлежит сменить капитана корабля (м-ра Уильяма Пирса), да и м-ра Уинслоу, который ведает погрузкой, тоже кем-нибудь заменить, иначе этому не помешать.

2. Во-вторых, надобно побольше присылать таких людей, чтобы пересилили здешних. И для всех особно хозяйствующих добиваться права голоса на всех собраниях и на выборах, а также права занимать любую должность. И чтобы каждый из таких, будь то даже работник, ехал под видом пайщика; пусть кто-либо другой внесет 10 фунтов; счет можно выписать на имя работника, а затем передать лицу, внесшему деньги, и заключить между ними соглашение по части расчетов; это (говорит он) еще более укрепило бы их сторонников.

3. Еще пишет он, что если капитан, о котором была у них речь, приедет как поселенец, его наверняка изберут военным начальником; ибо капитан Стэндиш всего лишь глупый юнец и его ни во что не ставят.

4. Указывает он также, что если всеми перечисленными средствами не удастся им одолеть и все повернуть по-своему, то лучше поселиться отдельно и выговорить себе право выбрать место по душе, милях в 3-х или 4-х, ибо много есть мест для поселения куда лучше здешнего.

5. В заключение говорит он, что если не прибудет довольно людей, чтобы держать их сторону, то им не дадут житья, и придется тогда присоединиться к здешним. И добавляет: «Когда начал я писать, пришли от вас письма, которые здешнего губернатора наделяют всеми правами; если это свершится, ve nobis[50]. Надеюсь, однако, что впредь будете вы бдительны и подобного не допустите. Полагаю (говорит он), что м-р Олдом пишет вам подробнее. А меня прошу не выдавать и т. д.».

Изложив вкратце главное, что было в письмах, вернусь к тому, как поступили с автором их. Когда письма были прочитаны перед всеми собравшимися, его спросили, что может он сказать. Но он мог только ответить, что многое сообщали ему Биллингтон и некоторые другие и на многое жаловались, а теперь отпираются. Его спросили, достаточно ли этого, чтобы обвинять и шельмовать в письмах людей, с коими связан он тесными узами, а им не сказать ни слова. Разбирая по порядку каждое обвинение, просили, чтобы он, его друзья и единомышленники никого не щадили;