Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

себя, то поступками, в противном случае оставаясь невидимками: это обычные скотоводы, крестьяне или члены партии, становившиеся «врагами» в большевистском понимании лишь во время и в результате коллективизации. Составить чёткое представление о себе позволяли только предводители и вдохновители, такие люди, как легендарный Ибрагим-бек[840], влиятельный Джунаид-хан или Клычбай в приведённом примере. Поэтому большевикам было важно получить их головы в самом прямом смысле слова и предъявить их. Демонстрация мёртвого тела врага помогает утвердиться в собственной власти[841] и, можно добавить в данном случае, внушить себе, что ты всё ещё в состоянии «достать» вечно ускользающего противника. Михаэль Рикенберг указывал к тому же, что посредством определённых форм насилия (например, уродуя тела убитых врагов) противники заставляют друг друга признать себя равными — не по целям или положению, а по возможностям применения насилия[842].

Чем дольше продолжались волнения и бои, тем сильнее стиралось различие между «повстанцами» и «мирными кочевниками». Бегство и сопротивление часто шли рука об руку. В одном докладе ПП ОГПУ в Казахстане С.Н. Миронову[843] об откочёвке казахов говорилось: «В ряде районов края это сопротивление вылилось в форму вооружённой борьбы, организации банд, терактов… а особенно в форму откочёвок кочевого и оседлого казахского населения»[844]. К тем же выводам пришёл неизвестный автор справки для крайкома: «Укочевка — это одна из форм сопротивления классового врага развёрнутому социалистическому наступлению»[845]. Тысячи казахов пытались бежать от коллективизации и оседания в безопасные, по их мнению, районы; в то же время повстанцы зачастую кочевали вместе с семьями, стадами и всем имуществом, как правило, оставляя семьи без вооружённой защиты только на время проведения военных операций. Распознать издали, кто там бродит по степи и с какими намерениями, было невозможно.

Большевики исповедовали однозначный подход к неоднозначной ситуации: если бойцы и мирное население неотличимы друг от друга, то всех кочевников, мигрирующих в районах, «заражённых бандитизмом», следует подозревать в сопротивлении советской власти. Советские командиры даже в случае сомнений предпочитали трубить атаку, а не выяснять, кто перед ними, — тем более что многие красные отряды прибывали из европейской части СССР и практически ничего не знали о степи и её обитателях. Они применяли насилие против любых попадавшихся им группировок[846]. Встреча с представителями советского государства не вела автоматически к сражению, но всегда означала для беглецов конец пути, потому что у них конфисковали скот и прочее имущество, а их вожаков изолировали, допрашивали, арестовывали, порой и убивали[847]. В результате кочевники попадали в отчаянное положение. Без своих животных они теряли способность к передвижению, любые дальнейшие скитания в степи грозили им смертью. Тут наглядно проявлялось отношение советского государства к беглым кочевникам: раз они не желали беспрекословно ему подчиняться, то становились врагами.

Беспредельность насилия — типичная черта гражданских войн, когда из-за перманентного давления обстоятельств и постоянной опасности резко сокращаются горизонты планирования и сроки выполнения задач: «Люди готовы делать то, чего, вероятно, не делали бы, если бы не поджимало время»[848]. Харальд Вельцер и Зёнке Найтцель отметили, что солдаты, воюющие с иррегулярными формированиями или партизанами, часто склонны видеть потенциального неприятеля в каждом встречном, атакуя и уничтожая всех «подозрительных», то есть тех, чьё поведение можно расценить как враждебное[849]. Группа красноармейцев, запертая в мае 1930 г. несколькими сотнями казахов в селе Кзыл-Агач возле советско-китайской границы, выдержала осаду благодаря лётчикам В.Ф. Каминскому и И.М. Мазуруку (позже удостоенному звания Героя Советского Союза за подвиги в Арктике), которые доставляли им оружие и боеприпасы. Попутно «герои неба» обстреливали осаждающих из пулемёта. Под их огонь попадали не только вооружённые бойцы, но и сотни беженцев, просто пытавшихся уйти за границу в китайскую провинцию Синьцзян. Однако лётчики не делали между ними разницы. За участие в этой операции оба были награждены именными маузерами с надписью: «За успешную борьбу с контрреволюцией от коллегии ОГПУ»[850].

Чекистские руководители поощряли войска к подобным действиям приказами и директивами, не допускавшими двойного толкования. С.А. Бак, возглавивший Семипалатинский окротдел ОГПУ, велел чекистам, которые занимались борьбой с бандитизмом: «Провести ликвидацию этих групп только вооружённым путём. За переговоры с ними о сдаче буду виновных привлекать к ответственности, о чём всех предупредите»[851]. Но без переговоров красные отряды никак не могли установить, с кем имеют дело. Своим распоряжением Бак санкционировал массовую бойню кочевников, которая по завершении дела объявлялась «борьбой с бандитизмом». В одной из многочисленных директив районным уполномоченным ОГПУ Бак ещё добавил, что репрессивные меры надо применять не только против бандитов, но и против баев, «которые прямого участия в выступлении не принимали, но распространяли провокационные слухи»[852]. Очередной приказ, вышедший из-под его пера, требовал решить «вопрос с бандитизмом» в течение недели, грозя личной ответственностью тем, кто не последует указанию[853]. Директивы Бака типичны для войны красных с кочевниками. Расширяя круг объектов репрессивных мер, они одновременно усиливали нажим на чекистов районных отделов: чтобы показать себя хорошими работниками, те должны были дать «толковые» результаты, покончив с «бандитами»[854].

Растущий натиск советских войск подрывал сплочённость групп кочевников. Из допросов пленных казахов чекисты узнавали о внутренних трениях и конфликтах. В сообществах гонимых, объединившихся поневоле, возникали серьёзные разногласия. Например, казах Мукан Кевилев, взятый в плен в июне 1931 г., сообщил, что его группировка на грани раскола: больше пятидесяти человек хотят сдаться советским войскам, тогда как остальные готовы биться «насмерть»[855]. Подобные показания придавали чекистам отваги, тем более что, судя по донесениям агентов, начали портиться и отношения между казахами и йомудами в туркменской пустыне Каракумы. Когда воды в пустыне стало не хватать на всех, обострились противоречия между членами разных кланов[856]. Некоторые казахи, желая выйти из-под влияния йомудов, даже просили защиты у советских командиров[857].

Не все восстания заканчивались сокрушительным разгромом, и не всегда погибало большое число казахов. Порой велись переговоры. Как правило, к мятежникам отправлялись видные казахские коммунисты, чтобы открыть им глаза на бессмысленность их затеи[858]. Правда, обещания, которые давали эти переговорщики, часто оказывались пустыми словами. В большинстве случаев арестовывали не только предводителей, репрессии обрушивались и на рядовых «соучастников». Недаром казахи, «виновные» в сопротивлении против советской власти, попали в число первых заключённых только что созданного Карлага[859].

Вооружённые столкновения прекратились, когда у кочевников иссякла способность к сопротивлению. Распространяющийся все шире голод, большие потери скота, военное превосходство красных отрядов, стреляющих даже по беженцам,