Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

распространилась и здесь. А такая известность в соединении с легендами о петроградских акциях Мари обеспечивала ей в уголовном мире респект, с каким можно было напрашиваться на любое знакомство, хоть с самим Гаврилой. Криминальные преступники — враги любой государственной власти, они всегда готовы протянуть руку всевозможным борцам против нее.

Теперь, как раньше резидент задумал, выдавать Мари за некую московскую Машу, руководившую воровками на погромках, не требовалось, и он, ухмыльнувшись, уточнил.:

— С чего ты, Анечка, Машу так назвала?

— Гусарка-то? А хипесницы ее так величают.

«Хипесницами» кликали проституток, промышлявших тем, что они обкрадывали клиентов. Они вслед за «чистыми» воровками: карманницами, до-мушницами и так далее, — не занимавшимися проституцией, имели сношение с ворами и громилами и вообще с «деловыми» и, значит, могли общаться с петроградскими гаврилками или что-то знать о них. Эта зацепка, невольно слетевшая с напомаженных губок Брошки, напрямую выводила Орловского и Мари к их цели.

— Вот и славно, Аня, — взяла инициативу на себя Мари, — а мне как раз надо поговорить с этими девицами.

Она открыла коробку с длинными дамскими папиросами и предложила их Брошке. Та вытащила пахитоску и прикурила ее от спички Орловского.

— За здоровье милых дам! — провозгласил разведчик, вставая.

Он чокнулся сначала с Аннет, потом с Мари и галантно выпил только после того, как дамы осушили свои бокалы.

Анна Сергеевна затянулась папироской и решительно произнесла:

— Нравишься ты мне, Маша! Я тебя познакомлю с хипесницами, — пообещала Брошка и, зачарованно пялясь на кольца Мари, попросила, робко указав пальчиком: — Дай померить то, с бриллиантами. Они настоящие?

— У меня все настоящее, вплоть до свинца, — шутливо проговорила Мари, имея в виду револьверные пули, сняла с руки и передала ей понравившееся кольцо.

Брошка, помешанная на бижутерии, драгоценностях, стала расспрашивать, трогать, просить померить другие кольца Маши Гусарки, пока та не напомнила:

— Где же я могу увидаться с твоими знакомыми?

— Ой, так их сразу две сегодня здесь кавалеров ловят: Танька Черная и Гуня. Танька невезучая, она как на хипесничество встала, так и попалась, только недавно из острога вышла. А Гуня — завзятая, вряд ли влипнет, не гулящей, а только воровкой себя считает. Она клиентов никогда не доводит до постели. Опаивает вином с «малинкой» — с порошочком-то, да чистит сонными. Бывало, что и не просыпались… Я девок сейчас позову, ежели не смылись еще.

Она отпила из бокала, заблаговременно наполненного Орловским, и выбежала.

Тот с улыбкой сказал Мари:

— Я ухожу, не могу присутствовать при интимном дамском разговоре.

Орловский оставил ей деньги, вышел в зал, сделал распоряжение Яше обслуживать дам по высшему классу и удалился.

Приглашенные Брошкой девицы впорхнули в кабинет, обрадовавшись девичнику, на котором можно без церемоний. Гостьи вызвали Яшку и стали заказывать всякую всячину наперебой, исподволь рассматривая Машку Гусарку.

Наконец жгучая брюнетка Таня Черная томно обратилась к Мари:

— Мадамочка, угостите папиросочкой.

— Пожалуйста, дамы, — пригласила Мари всех и спросила Черную: — Вы — Таня?

Та выпустила облачко дыма из щели тонкогубого рта и подтвердила:

— Ага, меня Танькой Черной фартовые зовут, а фамилия моя Зобовская. Я иногда ее забываю, потому что много их переменила.

— Зачем же? — поинтересовалась Мари.

— Наше ремесло такое.

Весьма полная Гуня, прозванная так за гнуса весть голоса, не выдержала ее похвальбы как заслуженная хипесница:

— Какое у тебя ремесло, если ты в нем без году неделя?

— А ты меня не задевай! — скривила губы Черная. — Не знаешь, с какими кавалерами я гуляла, на отдельной фатере жила.

Верткая, подливающая всем Брошка погасила ссору, вежливо обратившись к Черной:

— Как же ты попала в острог?

Танька нервно повела оголенным плечом.

— Пустяк. Бока рыжие с цепочкой, — по-воровски назвала она золотые карманные часы и обратилась к Мари: — Ах, мадамочка! Вот я такая глупая, не поверите. Влюбилась. Армяшечка, такой душка, глаза-огонь, одет прилично, запонки золотые, костюм аглицкий. Шик! Влюбилась по уши, и он ничего не жалел для меня… Только ремесло проклятое сгубило. Заснул он. А я не сплю, бока рыжие его не дают мне покоя. Не вытерпела, встала, оделась, ухватила часы да бежать. Только из дверей, а он меня — цап. Засыпалась…

Опьяневшая Брошка тряхнула кудельками и неожиданно запела:

Я на бочке сижу.

А под бочкой мышка,

Пускай белые придут,

Коммунистам крышка!

Она закурила, обвела глазами смолкнувших подружек по застолью и проговорила совсем складно, употребляя выражения, которых нахваталась, будучи поклонницей Есенина и заядлой читательницей бульварных романов:

— Каждая женщина в любовном деле должна быть подобна эротической поэме, дышащей огненным жаром и страстью. Предстает ли она перед мужчиной гордой или смиренной, всегда должна помнить, что она есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина…

— Девки, поэмы… — оборвала страстный монолог Гуня, от выпитого погрузившаяся в меланхолию. — Едемте к ребятам, а то меж собой заскучаем. Колька Мохнатый в свою «долушку» звал, там даже из гаврилок один, Ленька Гимназист, будет.

Мари насторожилась, спросила Гуню:

— А я как же?

— И ты с нами! — оживляясь, пригласила та. — Мы с тобой дружбу будем водить, ты, я вижу, своя в доску.

Гусарка сказала:

— Я о фартовых делах хотела с вами поговорить.

— Там и потолкуем, — подхватила Танька, истомившаяся в тюрьме по мужской воровской компании. — Приличные, вишь, деловые у Мохнатого в сборе, сам Гимназист от Гаврилы.

Воодушевилась и Брошка, по низкому своему ремеслу не смевшая в одиночку, без приглашения уголовных появиться на той или другой «хазе». Однако с такими приятельницами, как Черная, Гуня и сама Машка Гусарка, ей все «долушки», «рай», «за-водиловки», «хаверы» Петрограда были открыты.

Все же с хитрованством, выработанным долгой службой осведомительницы, Брошка проговорила, словно нехотя соглашаясь:

— Ну, едемте. Всегда на руки найдутся муки.

Глава пятая

Домой, на Сергиевскую, Мари попала лишь под утро. Несмотря на страшную усталость, будто вернулась из кавалерийского рейда, она вынуждена была рапортовать о своих приключениях в тревоге поджидавшим ее Захарину и Орловскому.

Когда Мари стала описывать гаврилку Гимназиста на «хазе» у Мохнатого, полковник ее прервал:

— Простите великодушно, что вмешиваюсь. Нет ли у него возле глаз ссадин, порезов?..

— Еще какие! Заклеены пластырем, впечатление такое, словно о лицо бутылку разбили. Пенсне носит.

— Так это тот, кого я на границе в пенсне и ударил! Стало быть, обзавелся новым. А почему его зовут Гимназистом? — спросил Захарин, уже оправившийся от раны настолько, что мог свободно сидеть на диване.

— Думаю, этот бандит — полуинтеллигентного происхождения; может быть, учился в гимназии,