Поплавок из осокоря - Иван Владимирович Пырков

– А то! Проверено многолетним опытом. И погляди: цикорий раскрыт, верный знак, что не бывать ненастью.

Бедная Таточка смиряется – да и куда ей деваться-то? Только захватывает на всякий брезентовую накидку и, поеживаясь, обреченно плетется за мной – к лодке. И недоверчиво переспрашивает:

– А лещи точно сами, ну, запрыгивать будут?

И, зная, что бесполезно, просто для порядку предлагает:

– Может, я посплю еще, а ты сплавай? А то гляди, капелька мне на нос упала…

И, тоже больше для проформы, добавляет:

– У цикория, милый, интернета нет, он посмотрел – о, Таточка и Ваня собрались на рыбалку, значит – дождя не будет, можно раскрываться…

Я, само собой, неумолим:

– Сказал же – лещи сегодня как звери! Готовь садок. И подсачек, пока плывем, разверни. Погода охотничья, для настоящей добычи. Цикорий никогда не обманывает, точнее любого прогноза. И еще примета есть верная. Если утром дождик накрапывать начинает, то это не дождик вовсе, а утренний гость. Утренний гость быстро уходит, вечерний – задерживается. Разве не знала? А без тебя… без тебя не хочу. Как можно такое утро пропускать?

Мы плывем мимо тех же лысиков, которые почему-то теснее обычного кучкуются в спешно отремонтированном-перестроенном гнезде, как будто опасаясь чего-то, мимо тетушки-цапли, иронично глядящей на «отдыхающих» из-под своего серого платочка и как бы говорящей всей своей фигурой: «Плывите-плывите, дурни-рыбачки, да садок побольше захватите!» Белые кувшинки тоже какие-то не такие – зачем-то молчаливо свернулись, закрылись и ушли в глубь. Лягушонок Ак-ва́ прыснул со своего любимого кувшинкового листа – только его и видели… И лишь бобриная зуботочка осталась на месте и все в таком же обглоданном жалком виде.

Первые космы дождя, подгоняемые остывающим на глазах ветром, настигают нас прямо на середине протоки, на широкой воде. Волна предательски бьет в борт, и мокро становится вдруг везде – и сверху, и снизу. Молния тоже бьет, притом так близко к лодке, что сухой ее неприятный треск совпадает с громовым ударом. Еще одна! Еще! С левой стороны лодки, с правой!.. Я гребу куда глаза глядят, лишь бы уйти поскорей с середины, лишь бы перестать быть мишенью. А глаза мои глядят в глухой береговой камыш. Мы забираемся в него глубоко носом, и тут же слышится отчаянный крик Таточки:

– Назад, скорее назад! Ты завез меня в самую паукарню! В самую паукарню! Они меня мохнатыми лапами хватают!

И через минуту, чуть отдышавшись:

– Это называется «бусит»? Это «чутка»? Это «утренний гость быстро уходит»? Какое там быстро? Он на неделю заявился… И хоть бы один вшивый лещишка в лодку бы сиганул… Скажем спасибо твоему цикорию, если вернемся, конечно… Милый, ну почему?.. – Таточка пытается накрыться совершенно уже промокшей накидкой. – Ну почему ты все время брешешь?

Почему-почему? Потому что рыбак.

Помню, к старому-старому деду, деревенскому жителю из старорежимных, подвели меня родители. Мне лет пять-шесть, не больше. После рыбалки. Они давно его знали, переночевать когда-то у него останавливались. И, значит, подводят меня познакомиться. «Как рыбалка?» – он спрашивает. А сам с хитрецой такой глядит. Запомнилась мне эта его хитреца во взгляде, борода, палка, подпоясанная рубаха. Папа все смотрел на верховой дымок цветущей степной сирени, влюбленно смотрел, словно пытаясь вобрать в себя ее цвет и свет. Дед же смотрел в землю, но иногда поднимал глаза, вглядываясь куда-то вдаль, туда, в сторону весело синеющих и наглухо запутанных весенних протоков. «Как рыбалка-то?» – повторяет он свой нехитрый, кажется, вопрос. «Хорошо! – отвечаю простодушно. – Хорошая рыбалка. Одна рыба сорвалась, удочку из рук вырвала, во-о-о-от такая!» Я широко развожу руки. А дед, снова тяжко опуская голову, родителям: «Все. Погиб малец-то. Брехуном будет». Папа вступается – он всегда вступался, всегда меня обелить готов был: «Нет, понимаете, Ваня, он просто преувеличивает, художественно мыслит, он и стихи уже пишет…» Дед же качает головой еще более сокрушенно-убежденно: «Вот и я говорю – брехуном…»

Таточка эту мою особенность прекрасно знает, и больше того – потакает мне, к великой моей радости, в постоянных моих выдумках-придумках.

– Узнаешь, что это за растение? – интересуюсь как бы между прочим.

– Не-а, подзабыла.

– Это водяной перец. А где он чаще всего используется?

– Где?

– В водяной кулинарии, конечно.

(Тут главное говорить убедительно, чтоб самому поверилось!)

Таточка звонит маме, Татьяне Васильевне, стало быть, и тоже говорит убедительно: «Погугли, есть такая книжка – „Водяная кулинария“. Бестселлер! Там открой главу „Водяной перец“. Много интересного найдешь». Сдержанная Татьяна Васильевна только вздыхает в ответ. Она-то давно уже все про нас, художественно преувеличивающих, поняла…

Баллада про любовь и… рыбий жир

Когда я завоевывал сердце Таточки, то решил ее удивить. И чуть не погубил все дело.

Приготовлю, думаю, что-то необычное, самое-самое вкусное, самое романтичное. Как сердце из груди.

И я начал обдумывать кулинарный свой план, суперблюдо, которое должно было бы выразить вполне мои возвышенные чувства.

Сначала мне почему-то представилась утка в яблоках. Красивая. С золотистой корочкой. Но нет, как-то по-обывательски. Потом я испек в уме чудо-торт: воздушный мягчайший бисквит, зефирки, кремовые розочки там, фисташки… Но и тут нет – приторно, пошло.

Нужно приготовить что-то для меня заветное, что-то… Ну, скажем… уху. Эврика! Уху!

«Просто рыбный суп для такого торжественного момента не подойдет, нет, – размышлял я со всей обстоятельностью, на которую только был способен. – Тут нужна щедрая королевская уха, произведение искусства. Придется потрудиться, но для любимой никаких сил не жалко! Стерляжья или осетровая – банальность. Мы же не такие, мы непредсказуемые. Мы ищем красоту в обыденном. Удивлю-ка я милую настоящей осенней (а дело в сентябре было) – окуневой ухой».

Задумал – воплотил. Я такой. Все-таки поэт, как-никак. Знаток женских сердец! Раздобыл где-то связку отменных жирных окуней – чудесных, только что из воды, полосатых, нагуленных. Взялся за уху. Да не как-нибудь по-быстрому, на скорую руку, нет – с душой, с чувством и расстановкой. Все нюансы учел, все штрихи ушино-кулинарные продумал-прочувствовал. Лодочка лаврового листа, и вензель петрушечки, и рассыпчатая картошечка, и вареный лучок… Красота! И главное – самое незаменимо-витальное в таком осеннем блюде – разложил по краям тарелки, изящно разложил, аккуратненько – блестки окуневого жира. Орнаментировал, так сказать. В начале осени, понимаете, жир окуневый – особенный. Наивкуснейший, наиароматнейший! Пахнет от него и водой, и ветром, и волей, и чем-то еще необъяснимо-прекрасным. Драгоценный окуневый жир – перед ним ни одна девушка не устоит!

Свой шедевр я рекламировал интригующе. И вдохновенно. «Солнечные лучи, пропущенные сквозь осеннюю воду. Изысканность, помноженная на