Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Моя мама сказала, что похороны это воскрешение.

Но было не похоже, что воскрешение имело место здесь. Была только печаль над телом Рико в гробу. И тихие всхлипы его матери.

После этого, мы с Кассандрой и Дэнни пошли в Угольщик. Не знаю, распробовал ли Дэнни вообще вкус его еды — он просто проглотил её. — Наверное, я просто был голоден, — сказал он.

Мы сели на одну из уличных скамеек и слушали музыку, которая исходила из радио моего грузовика. Началась — Everybody Wants to Rule the World и Дэнни с Кассандрой улыбнулись друг другу. — Дэнни, это наша песня, детка. Она взяла его за руку, и они долго танцевали на парковке. На мгновение Дэнни почувствовал себя счастливым.

Это была лишь маленькая, тихая сцена среди множества других сцен в истории моей жизни. И я полагаю, этот момент не казался мне очень важным.

Но он был важным. Он был важен для Кассандры. И для Дэнни. И для меня.

Двадцать

— ТЕБЕ СТРАШНО, АРИ? Повидаться со своим братом?

— Не страшно. У меня будто бы бабочки в животе. Мои внутренности — полный бардак.

— Надеюсь, это не слишком больно.

— Слишком — это сколько?

— Я знаю, тебе нужно самому с этим справляться. И это очень круто, что ты проведёшь время со своим отцом. Но я бы очень хотел поехать с тобой.

— Ты будешь со своими родителями и навестишь семью в Калифорнии. Это же очень хорошо.

— Да, но я не чувствую себя с ними в своей тарелке. Они все будут разговаривать по-испански и снова будут меня ненавидеть за то, что я на нём не говорю — и они все будут считать, что я думаю, что я слишком хорош для того, чтобы говорить по-испански, а это неправда — в общем, к чёрту эту дрянь.

— Мы оба делаем то, что должны, Данте. Это от нас не зависит.

— Да, да. Иногда ты слишком много болтаешь.

— Я чего-то не договариваю — а потом говорю слишком много. Понятно. Это будет не очень долгая поездка.

— Думаю, иногда нам необходимо идти своими, раздельными путями.

— Но потом мы оба вернёмся назад. И я буду тут. И ты будешь тут. Мы оба снова будем сидеть там, где сидим сейчас.

— И ты поцелуешь меня, Ари?

— Может быть.

— Если нет, то я тебя убью.

— Нет, не убьёшь.

— Почему ты так уверен?

— Ну, начнём с того, что мёртвые мальчики не могут целоваться.

Мы улыбнулись друг другу.

— Иногда, Ари, моменты, когда мы не вместе, кажутся вечностью.

— Почему мы так часто говорим слово «вечность»?

— Потому что когда мы кого-то любим, именно это слово и приходит на ум.

— Когда я думаю о слове «любовь» — я думаю об имени Данте.

— Серьёзно?

— Нет, я сказал это просто так.

Мы сидели в долгом моменте тишины, которая была не очень комфортной. — Счастливого Рождества, Ари.

— Счастливого Рождества, Данте.

— Когда-нибудь мы проведём Рождество вместе.

— Когда-нибудь.

Двадцать один

ДАНТЕ, ДО ТОГО КАК УЙТИ, ПОВЕСИЛ картину, которую нам подарила Эмма на стену в моей спальне.

— Он будто бы говорил за меня, когда рисовал эту картину. И когда он написал свою поэму.

— Он говорил за тебя, Данте. Он говорил за всех нас.

Данте кивнул. — Иногда нам необходимо говорить за тех, кто не может говорить за себя. На это нужно много мужества. Не думаю, что во мне его достаточно. Но вот у тебя — да. Я завидую твоему мужеству, Ари.

— С чего ты взял, что во мне есть мужество?

— Потому что ты достаточно смелый для того, чтобы встретиться со своим братом, хотя тебе может не понравится то, что ты обнаружишь.

— Может, я и не смелый вовсе. Может, я просто пытаюсь не бояться. И может я просто эгоистичный. Я не думаю, что я более нуждаюсь в своём брате. Может, я вообще никогда и не нуждался. Я думаю, я просто пытаюсь найти частичку себя. которой мне недостаёт.

Двадцать два

ДАНТЕ УЕХАЛ ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО Рождества. Джина и Сьюзи будто бы знали, что я был расстроен, потому что они привезли для меня Рождественский подарок. Мы с Кассандрой были на пробежке, так что меня не было дома. Они передали подарок моей маме.

— Я уговорила их остаться, и они поели моих бискочо[8] с горячим шоколадом. Моя мама была очень горда своим гостеприимством. — И я дала им тамале[9] с собой. Мама обожала кормить людей.

В Рождественское утро, я открыл подарок Джины и Сьюзи. Это был серебряный крестик на серебряной цепочке. Они написали для меня открытку:

Дорогой Ари,

Мы знаем, ты не очень религиозный. Иногда ты веришь в Бога, иногда нет. Ты

говорил, ты ещё не определился. Мы знаем, что ты считаешь, что Бог тебя

ненавидит, но мы в это не верим. И мы знаем, что ты считаешь, что у Бога есть

дела поважнее, чем крутиться около тебя и защищать. Но мы купили тебе это,

просто чтобы напомнить, что ты не одинок. И ты не должен винить Бога в

идиотских и злых словах, которые тебе говорят люди. И мы почти уверены, что

Бог — не гомофоб.

С любовью, Сьюзи и Джина.

Я надел серебряную цепочку и посмотрелся в зеркало. Было непривычно носить что-то на шее. Я бы никогда не стал носить никакой бижутерии или что-нибудь в этом духе. Я смотрел на обычный серебряный крест, висящий на моей груди. Я подумал о Сьюзи и Джине. Они очень стремились любить и быть любимыми. Они полюбили мои душу и сердце, которые не были полны стремления быть любимыми. И они дали мне понять, насколько девочки классные.

Я знал, что больше никогда не сниму эту серебряную цепочку с крестиком на ней. Что я буду носить их теперь всегда. Может, тогда Бог будет защищать меня. Может, и не будет. Но память о том, что его подарили мне Джина и Сьюзи будет защищать меня. И мне было этого достаточно.

Дорогой Данте,

Я скучаю по тебе. Знаю, что это хорошо, что ты поехал навестить семьи своих

родителей в ЛА[10]. И я уверен, что они все в восторге от Софокла. Как и я.

Младенцы заставляют тебя хотеть быть осторожнее. Я всё ещё пытаюсь

представить всех твоих кузенов, твоих дядь и тёть. Я знаю, что ты не

чувствуешь с ними связи. Но, может, что-то произойдёт, и ты больше не будешь

чувствовать себя таким аутсайдером.

Хотя что я вообще могу знать.

Сегодня Рождество, и я чувствую себя таким же набитым, как индейка мамы.

Солнце садится, дома тихо. Мои сёстры, их мужья, мои племянники и племянницы

разошлись по домам, и мне очень нравится то, как стало тихо. Я не против

одиночества. Я привык быть один и я чувствовал, что внутри меня живёт

одиночество, о котором я не подозревал, то одиночество, которое сделало меня

таким несчастным.

Я больше не чувствую этого одиночества, когда я один. Мне гораздо больше

нравится проводить время с Ари, которым я стал. Он не так уж и плох. Не так уж

и хорош. Но он не так уж и плох.

Я всегда узнаю о себе что-то новое. Всегда внутри меня есть часть, которая

мною не изведана. Всегда будут дни, когда я буду подходить к зеркалу и

спрашивать себя, — Ари, кто ты?

Я думал о Дэнни и Рико. Рико было не суждено жить долгую жизнь. Он был геем, и

он не был как ты и я — он бы не справился. А ещё он родился в бедной семье. Дэнни

мне говорил, что мир не хочет, чтобы такие как Рико существовали. В том числе

и такие как я тоже. Я так и сказал. И я продолжаю думать о том, как бы я хотел,

чтобы мир понял таких людей как ты и я.

Но мы не единственные, кого мир не понимает. Я хочу, чтобы людям было не всё