Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Почему ты просто не закажешь их в пекарне?

— Когда это я вообще хоть что-то заказывала в пекарне? Я даже торты на дни рождения не заказываю.

— Но ведь это много работы.

— Но только если ты не любишь печь. Это часть всего праздника.

— Правда?

— Да. Абсолютная. А знаешь, кто научил меня печь лучшие пироги?

— Кто? Твоя мама?

— Не-а.

— Тётя Офелия?

— Твоя тётя Офелия однажды спалила замороженный яблочный пирог. Но на самом деле это был единичный случай.

— Ну, тогда кто?

— Миссис Альвидрес.

— Миссис Альвидрес? Она?

— Да, она.

— Не шутишь?

— Не шучу.

Ужин не очень-то был похож на ужин. Мы все в один день собрались у Кинтана. Когда мы подошли к их входной двери, Миссис Кинтана сказала, — У меня были схватки.

— О, нет, — сказала моя мама. — Мы должны отменить ужин.

— Не глупи — это наверняка просто ложные схватки. Она не выглядела особо взволнованной. Затем на её лице отразилась боль, она немного нагнулась и глубоко вдохнула, затем ещё раз. Моя мама взяла её за руку и помогла ей дойти до гостинной и присесть. И потом Миссис Кинтана улыбнулась. — Всё прошло. Мне намного лучше.

— Как давно у тебя эти схватки?

— Периодически сейчас и почти всю ночь. Но они непостоянные. И я думаю сейчас ещё не время. Мистер Кинтана налил моим родителям по бокалу вина. Он и Миссис Ортега уже во всю наслаждались своим красным вином.

— Мне кажется, у тебя сегодня начнутся роды. Миссис Ортега выглядела обеспокоенной.

— Давайте хорошо проведём день Благодарения. сказала Миссис Кинтана.

— Она полностью настоит на том, чтобы поесть, прежде чем отправиться в больницу. Нам с Данте уже надоело её уговаривать. Мистер Кинтана помотал головой. — Иногда Данте любит пытаться сделать что-то безнадёжное.

Миссис Кинтана простонала от боли, пока делала вдохи, затем ещё, и ещё. Потом с ней, похоже, снова всё стало нормально. — Ну, возможно, я и вообще не успею к ужину. Она рассмеялась. — Мне было двадцать два, когда у меня родился Данте. И вот снова то же самое, спустя семнадцать лет.

И вдруг её глаза широко раскрылись и она схватилась за живот. Сквозь тяжёлое дыхание она прошептала, — Сэм, думаю, сейчас подходящее время, чтобы поехать в больницу. И она рассмеялась. — О, Сэм. У тебя то же самое выражение паники на лице, как и тогда, когда Данте должен был появиться на свет.

— Я поведу. сказал мой отец.

Семнадцать

В ЧЕТВЕРГ, 24 НОЯБРЯ, 1988 ГОДА, в 10:43 вечера, появился на свет Софокл Бартоломью Квинтана в Мемориальном Госпитале Провиденса в Эль Пасо, Техас. Следующим утром я смотрел на то, как его старший брат держит его на руках со слезами на глазах. — Это мальчик, Ари. Это мальчик. И я знал, о чём он думал. И он будет натуралом. Он подарит моим родителям внуков, которых я никогда не смогу им дать.

Влияет ли то, что мы геи на наши головы и наши сердца?

— Ари, — сказал Данте. — Софокл хочет, чтобы ты его подержал.

— О, правда? — сказал я.

Данте передал мне своего брата-младенца — осторожно. Миссис Квинтана сказала, — Так мило, что ты с ним так осторожен. Но, знаешь ли, он ведь не сломается. Просто расслабься.

Данте закатил глаза на свою мать. — Теперь у нас появилась новая тема для разногласий, Мама.

— Дождись, когда я научу тебя менять подгузники.

— Я на это не подписывался.

— А тебе и не нужно подписываться. Тебя уже завербовали.

Мне очень нравилось, как Данте и его мама ладили друг с другом. Пока я держал Софокла на руках, я смотрел в его тёмные глаза. Он выглядел таким же мудрым, как и его имя.

— У тебя талант, Ари, — сказала Миссис Квинтана.

Я улыбнулся, а потом рассмеялся.

— Что в этом смешного?

— Я просто думал о поэме, которую я знаю от Данте. «В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.»[6]

— Данте знает эту поэму от меня.

— Да?

— Ну конечно. Держу пари, ты думал, что он знает её от своего отца.

— Наверное, да.

— Ты знал, что я сама когда-то писала поэмы?

— Мам? Серьёзно? — сказал Данте.

— Когда я была в старшей школе. Они были ужасны. Даже хуже, чем ужасны. Я их сохранила — и однажды, я убиралась в шкафах и нашла коробку из-под обуви, перевязанную бантиком. Я собиралась их выбросить. Вообще, я их выбросила. Но твой отец их спас. Он их куда-то убрал. Я не имею ни малейшего понятия, зачем они ему были нужны.

— Потому что их написали вы, — сказал я.

Она улыбнулась. — Думаю, ты прав.

— Моя мама — поэт. Можно я их почитаю?

— Спроси у своего отца. Я не знаю, куда он их положил.

— Почему вы назвали его именно Софокл Бартоломью?

— Бартоломью был нашим лучшим другом в старшей школе. Он не так давно умер от СПИДа. Мы хотели сохранить память о нём. А имя Софокл выбрал твой отец. Это был один из величайших греческих драматургов. Он был знаменит своим музыкальным талантом, энтузиазмом и очарованием.

— Правда?

— Всё, что я знаю о Софокле, я узнала от твоего отца. Однажды, когда он был пьян, они с Бартоломью начали читать одну из его пьес вслух: Царь Эдип. Но это не продолжалось долго. Я положила этому конец.

— Почему, Мама?

— Я не верю, что пьяные старшеклассники, какими бы искренними они ни были, могли бы отдавать честь великому драматургу. Она рассмеялась. — Плюс, мне это показалось скучным.

Я передал Софокла Миссис Кинтана. — Софокл, прошептала она и поцеловала его в лоб.

— Что ж, это отличное имя. Не очень-то мексиканское, но отличное имя. Софокл Бартоломью Кинтана. Поистине отличное имя. Его, конечно, не было в моём списке, но всё же.

— Мы думали, оно тебе понравится, Данте.

— Это слишком большое имя для такого мелкого пацана.

— Он ещё вырастет для него.

Восемнадцать

Я ПЯЛИЛСЯ НА картину, которую нам подарила Эмма. Это была странная и завораживающая картина. Я сегодня попросил Данте снова почитать мне поэму, и я потерялся в его голосе, не очень-то вслушиваясь в то, что он читал, слушая только упрямую нежность в его голосе. Когда он закончил читать, он посмотрел на меня с грустью в глазах. — Она такая печальная, эта поэма. Мы что, все впадаем в печаль, Ари? Это произойдёт со всеми нами?

Я ничего не ответил, не мог.

Он положил поэму обратно в конверт, а конверт — в ящик своего письменного стола. Я заметил заявления на принятие в колледж на его столе. — Сколько колледжей ты рассматриваешь?

— Ну, — сказал он — около четырёх или пяти. Но я очень заинтересован в одном из них. Это небольшой колледж свободного искусства в Оберлине, Огайо. А ещё я подал заявку на летнюю программу по искусству в Париже. Он не выглядел так, будто был полон энтузиазма. Я думаю, он не очень-то хотел разговаривать о заявлениях в колледж и Париже. — А ты?

— Я поступаю в TU[7]. В общем, как-то так.

Он кивнул

Мы оба были опечалены.

Не будет никакого Ари в Оберлине, Огайо.

Не будет никакого Данте в Остине, Техас.

Не думаю, что хоть кому-то из нас нравилась эта тихая грусть, царящая в комнате. Но Данте не хотел грустить, поэтому сменил тему. — Я как-то разговаривал со Сьюзи об искусстве и она меня проинформировала, что Плот «Медузы» тебе понравилась больше всего.

— Это моя любимая картина, и ты об этом знаешь. Он попытался начать со мной поссориться — но он просто дурачился. Я всегда знал, когда он дурачится. — Боюсь, тебе придётся выбрать другую любимую картину.

— Не-а, не буду.

— Видимо, ты не такой уж оригинальный, как я думал.

— Я никогда не говорил, что я оригинальный.

И потом он рассмеялся.

А за ним и я.

А потом он поцеловал меня. И нам больше не было грустно.

Девятнадцать

ПАРУ ДНЕЙ СПУСТЯ школа закончилась, мы с Кассандрой пошли на похороны Рико. Мы сели рядом с Дэнни в конце церквушки. Она была маленькой и простенькой.