Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Понравился Колоту волостель, говорил складно и сам был, видно, муж чести. Изба ничем от остальных не отличается, значит, не дерёт князьевым именем со смердов три шкуры, а это о многом говорит. Потому Колот и сказал прямо:

— Расположил ты меня к себе, волостель. Вижу в тебе человека, а я хоть и молоденек, но тоже и в людях побывал, и свет повидал, топор на ногу одевал, топорищем подпоясывался. Так что верю тебе.

На том и расстались едва ли не друзьями. Сын волостеля и впрямь перестал вертеться у Усладиного дома. Пришла пора засылать сватов. Блуд, ожинившийся на хазаринке ещё до прихода Колота, опружив для храбрости чарку мёда, лихо торговался с матерью Услады, Белавой. Братья, благосклонно настроенные к жениху, ободряюще подмигивали Колоту из-за материнского плеча. Затем были смотрины, когда невеста казала сряду. И не узнать её было, когда, преобразившись, под взглядами сватов, плавно ступая и чуть приподняв подбородок «несла себя» перед гостями.

Подготовка к свадьбе шла мимо Колота, будто сон, а потом началось: бешеный скач тройки с летящими из-под копыт комьями снега, белый вихрь вокруг, а кони то и дело грозили опрокинуть розвальни на поворотах, а после хмельной пир на весь мир, на котором гуляла вся весь и родичи из соседних сёл. Приехал даже Пеша Попов, помогающий дряхлеющему попу Григорию в Киеве. Гуляли в Усладином тереме, ибо Старкова изба развалилась бы от такого множества гостей. Захмелевший Старк меж тем постоянно хвастал гостям, что сын его с прибытком большим приехал из похода и хоромы поставят не меньше, чем у болынухи Белавы. Парни подзуживали Пешу, можно ли жрецам христианским пить вино, ведь Ольгиного Григория ни разу на пирах не видели. Пеша добродушно отшучивался. Наконец это ему надоело и он, разалевшийся от пива, расстегнул зипун, представив взорам большой золочёный крест и завёл густым глубоким голосом песню. А Старк продолжал хвастать, в этот раз подсев к Белаве, что-де свадьбу какую размахнули, даже со столицы гости приехали и то ли было бы у волостеля сына.

Гости веселились и плясали до поздней ночи. Утром били горшки о стены, будя молодых. Приезжие разъезжались весёлые и похмелёные, от того больше приятных слов находилось для молодых. К хвастовству Старка присоединилась уже и сама Белава, и скоро Колот с удивлением узнал, что он в почёте у самого князя, и если едет к нему на пир, то сажают его за верхние столы.

Отшумела свадьба, и начались обычные будни. Отеня жил с семьёй в новой клети, отдельно от родителей, лишь хозяйство вели общее. Мать Колота, Зимава, уже несколько раз цеплялась к новой снохе, то горшок не так ставит, то тесто неправильно замешивает, Услада пока отмалчивалась, а Лапа не лез в бабьи дрязги.

Под конец зимы Колот свалился с простудой, сказался поход, ослабивший тело, а тут ещё перемена жаркой степи на прохладные киевские леса. Провалялся две недели, уже под выздоровление, от безделья, начал вырезать деревянные мечи младшему племяннику, Павше, с интересом слушавшему дядькины рассказы и всё время крутившимуся около него. Едва набравшись сил, Колот седлал коня и поехал в Древичи договориться с артелью плотников на строительство. В Древичах не нашёл добрых древоделей — все уже были наняты, а те, что были, Колота не устроили. Не оказалось нужных мастеров и в других сёлах, лишь ближе к древлянской земле нашлись те, кто согласился помочь и про кого говорили как о толковых мастерах. Торговались долго. Главный артельщик, хитро сощурив глаза, говорил, что охотников на древоделей в этом году много, после хазарского прибытку, строят в сёлах и в городках. И понимал мужик, что Колот дальше не поедет, и так времени ушло много, потому круто заломил цену. Спорили жарко, Колот, ярея, не раз тянулся к левому бедру, где взятый в дорогу от лихих людей висел меч. Еле договорились.

По прибытии в Осинки, перед Масленицей, Колот сразу же собрал Стрешу, Рубца, Отеню и ещё двоих парней, знакомых с детства и поехал с ними вверх по Днепру валить боровой лес, помеченный ещё зимою. Отеня метил деревья недалеко от веси, верстах в трёх, но Колот противился, говоря, что там мяндач один и сгниёт быстро. Отеня спорил: на первые десять венцов хватит борового, а там какой уж придётся, главное, чтобы деревья были не молодые, не старые, не сухие, не буйные, да не ель, не осина, дабы духи лесные не мстили дровосекам. Думали готовить три сотни брёвен, так даже если коню по два бревна, то это сто пятьдесят ходок! А ведь лес спустить ещё надо по реке. В общем, доспорились едва не до драки, в итоге посчитали на избу, без переводин и самцов, сто тридцать, а клеть на два житья и на прочее — за полтораста. На том и сошлись, что для избы будут с бора тащить. Проверили меты, земно поклонились лесу, испросив позволения на почин. Первые три дерева не упали макушками на полночь и не запутались в ветвях соседей — хороший знак. На свежем срезе первого пня отрубили голову курице — умилостивить лешего. Разрубили на брёвна, тщательно проверили, нет ли глубокого сучка-пасынка, что может навлечь беду в новый дом. Вечером, умаявшись, вытащили сулею с мёдом — отметить удачное начало.

Строящихся и в самом деле в этом году оказалось не в пример много. Не бывало дня, чтобы мимо не прошли сплавляльщики вниз по реке, нередко доносились отдалённый стук топора и хруст сваливаемого дерева. Приходилось спать вполглаза, чтобы не стащили брёвна с делянки. Отеня ворчал на брата, мол, зимой надо было лес готовить, Колот отмалчивался. Работали яро, с утра до темноты валили деревья, разрубали на брёвна, потом корили. Через седмицу приехал Старк с сябрами — вязать и сплавлять по реке, а там уже коням работа. Насчёт коней и то добро: шли не только Старковы и Белавины, но и от всех иных сродственников.

Старк с восхищением рассказывал, что родич Белавы из Древичей дал такого хорошего коня, что пять брёвен за раз увозит, за ним лес валить не успевают, тот, что Отеня пометил.

От яростной работы парни спали с лица, осунулись, посуровели. Уже у себя в Осинках Колот отошёл, когда увидел во дворе, далеко перевалившие за тын желтеющие свежестью и пахнущие смолою брёвна, за грудой которых и старой избы-то было не видать. Остальные повеселели, когда выпарились в бане, выпили пива и до отвала наелись. Там уже пошли шутки и смех в воспоминаниях о своём лесном житье-бытье.

Артельщики не подгадили, явились вовремя впятером. Мастер, с которым торговался Колот, именем Кнур, почёсывая бороду, сдержанно похвалил сваленный ошкуренный лес. Намётанным глазом выбрал брёвна для нижних венцов. Рубить хоромы Колот думал по-новому, как рубят в Ладоге с Новгородом и теперь уже и в Киеве. Он толком не мог сказать, что и как нужно, показывал руками, злился на себя, что не может объяснить. Мастер, учившийся уже у местных умельцев, перенявших, в свою очередь, мастерство у ладожан, покивал головою, нарисовал на земле избу с клетью, показал, как будет идти галерея. Колот согласился, чуть поправив рисунок, не хотел, чтобы терем походил на Белавин. Когда уложили первый венец, смотреть собралась вся весь, судили-рядили, что-де боярский размах и зачем дом такой нужен. Колот огрызался:

— В Ладоге, в Полоцке да в Новом Городе у всех такие терема, это мы всё в землянках сидим. Чем мы хуже? Ну и что, что холодно у них и леса строевого полно, в хорошем доме всегда жить приятно, а то, что у нас солнышко поласковее да земля плодороднее, так не нам в укор, а предкам в заслугу. Северы, и те стены глиной мажут да травами пишут, то тоже своя красота. Вот построим терем, так и заживём лучше, чем полуночники живут.

Приехал Блуд, последнее время часто мотавшийся в Киев. Увидев задуманное, с завистью присвистнул, на предложение помочь, ответил невнятно, то ли поможет, то ли занят, и пропал.

По обычаю, после закладки дома пили пиво, но сдержанно, ибо работа только начиналась. И будто сорвали тетиву после первого венца, заработали споро и дружно. Мастер ловко отмерял углы, распоряжался, артельщики вырубали пазы, а потом все вместе тянули и укладывали брёвна. Вечером, уработавшись, ели за общим столом, затем валились спать в Отененой клети, откуда он на время съехал обратно в Старкову избу.

Когда уложили пятый венец, пришла пора посевной. Колот, решив, что работникам можно доверять — мастера всё же, а он только помехой будет — ушёл со всеми в поле. Бабы разрывались совсем между артельщиками, Отенеными детьми и мужиками, тут ещё Услада понесла. Зимава, срывая сердце, ругалась со снохами, те в два голоса огрызались. Однажды сама отнесла обед на поле, выговорила Колоту:

— Твоя-то дура, да и ты не лучше — знал, что дом ладить будем, так нашёл время, когда удом махать, подождал бы ужо!

Старк не дал сыну ответить:

— Не гневи богов, колода старая! Внук у тебя али внучка будет, а она всё о себе мыслит! Чаю, не переломишся!

Дом тем временем рос. Приходили весяне, глазели, обсуждали. Шалые глуздыри смотрели издали на поднимавшуюся безоконную бревенчатую громадину, бросались с весёлым визгом врассыпную, когда кто-нибудь из древоделей в шутку им грозился. Брёвна тащили наверх уже верёвками, работа пошла медленнее и каждые руки были нужны. Колот со Стрешей Усладиным братом подрядился помогать.