Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Пожалуй, впервые за многое время, в Золотой палате Большого дворца в Преславе, собрались две враждующие стороны — Никола Мокри с сыновьями и вятшими, и Георгий Сурсувул с болярами[60], стоящими на стороне Византии. Чинное сидение почти сразу переросло в яростный спор:

— Где слава Симеона? Где Великая Болгария? — кричали комитопулы. — Для того потомки Аспаруха веками ковали страну, чтобы сделать ромейской шлюхой? Ромеи везде: в церкви, в торговле, в войске и даже здесь, в Большом дворце! Скоро не только обычаев, но и языка своего лишиться придётся! Мужи наши в рабстве будут, а жёны — на рынках Константинополя! Народ нищает, пока вы купаетесь в роскоши. Его-то вы слышите? Земля не хочет ромеев! Вам застила глаза та дань, что выплачивал Царьград на содержание царицы Марии. Не будет теперь той дани! И вы прозреете и увидите, что творится вокруг. Византия — это гад, заползший в наше чрево, и он рано или поздно выпустит щупальца и разорвёт Болгарию на куски!

Сурсувул, высокий, строгий, в половину седой окладистой бороде, возражал:

— Болгария одна, зажатая средь диких народов. С востока — русы, с запада — сербы, хорваты, угры, цесарцы, с севера — вообще не перечислишь, и названия тем племенам нет. Лишь Византия близка нам по духу. А вера? Кругом язычники, но ещё хуже — латиняне, у тех вообще, кто папе не подчиняется, огнём и мечом истребляют. Посмотрите на тех же угров, моравов и ляхов. Вы этого хотите? Стоит уйти от Византии, как язычники и латиняне тут же раздерут нас! Богумилы — предатели, вот эту заразу выжигать надо!

Никола скривился, то ли презрительно, то ли надсмехаясь над Сурсувулом:

— Не там врагов ищите! Опомнитесь, болгары! Вы ли тот народ, что на себя ярмо надеть позволит? Нас уже раскололи на части и продолжат дробить, пока не уничтожат совсем. Ужель вы не видете? Вот ты, Стоян, держишься за Георгия, а не ромеи ли у тебя целый квартал торговых рядов в Плиске забрали? А ты, Пётр, забыл, как заставили тебя выдать замуж свою дочь за константинопольского вельможу, а вместе с нею прихватили часть земель?

По палате прошёл ропот. Болярин Пётр вкочил со своего места:

— Всё не так было!

Но ему не дали закончить, со сторон полетело:

— Куда ромеев прогонять? Не кораблей, ни войска!

— Так вы же и довели!

— С ромеями агарян воевать надо — и земли, и войско будет!

— Богумилов бить! От них наши беды.

— Тихо! — успокоил всех Сурсувул. Поднялся с места, опёрся кулаками на стол, набычась спросил Николу:

— Я слышу только обвинения, но ты ведь не только за этим пришёл? Что предлагаешь?

Мокри тоже поднялся, прямо посмотрел в глаза Георгию:

— Друзей вокруг искать надо. В Киев ни разу послы от царя Петра и царицы не ездили, а там ведь наших кровей правительница сидит, христианской веры нашей. Войско там сильное, Хазарию ниц повергло, да и люди там славянской крови.

— Так значит, правда про тайных послов?

То ли сказал, то ли подумал Сурсувул, впрочем, его всё равно бы не услышали — палата снова взорвалась криками. Ещё немного — и начнут обвинять друг друга в измене. Пожалуй, умнее и громче всех сказал сторонник Николы болярин Димитр:

— К Никифору послов слать надобно! Будет ли там дань, что при жизни Марии выплачивалась, или нет. Там и поглядим, как ромеи к нам относятся. Рано пока сряду друг на дружке рвать!

Слова Димитра охладили горячие головы. Сурсувул знал, что дани не дадут. Знал Никола и многие здесь. Но посольство слать надо, хотя бы для того, чтобы подтвердить старые договоры. Не слать послов — заранее проявить неуважение, хотя предлогов явных для этого не было. А может, и прав Никола, что за все эти годы «дружбы» с ромеями превратились в их рабов? Да и вообще перестали быть деятельными. Пока они здесь спорят, угры гуляют по болгарским окраинам как у себя дома, а выгнать их могут только болгары, а не ромеи или кто-нибудь ещё. Угры, отбитые немцами от своих земель, разоряли и окраины Византии, премыкающие к Болгарии. Никифор будто нарочно не хотел бить угров, обвиняя в разорениях болгар, ибо нападения происходили с их земель. Старая, ещё известная со времён Древнего Рима политика «разделяй и властвуй», текла и со стороны Константинополя. В то время, как Георгий Сурсувул безуспешно стучался в ворота Большого дворца, базилевс негласно поддерживал своих врагов — комитопулов.

Георгий оглядел палату. Уже не набрасывались с яростью друг на друга, лишь иногда громко что-либо выкрикивали. Никола Мокри что-то недовольно выговаривал Димитру, но, кажется и он понял, что ещё не время для того, чтобы стоять на своём. Георгий снова поднял ладонь, призывая к вниманию:

— Я слышал, как со стороны болярина Николы Мокри достойный господин Димитр из Овеча предложил слать посольство к императору Никифору.

По лицу Николы снова пробежала знакомая всем кривая усмешка: хитёр Сурсувул — и вашим и нашим, не сложится что у послов, так вина не только на Георгии будет.

— Прав он. Не время нам ругаться, когда умерла царица, а царь Пётр, да продлит Господь его дни, слаб здоровьем. А посему я согласен с предложением слать посольство. Пусть все выскажутся, кто не согласен — того послушаем.

Несогласных не было. Никола, глядя на ожидающих его сыновей, снова покривился и высказался за посольство.

Глава 6

Дабы принять значимость посольству, во главе его был поставлен архимандрит Епифан. Епифана напутствовал сам Георгий Сурсувул:

— Все ведают, что ты муж смышлёный, потому на тебя все и надеются. Уступай Никифору, но и честь Болгарии не урони, не от варваров послы. Ещё: поговори с патриархом, говорят, вражда у них с базилевсом.

Сам Епифан ничего хорошего не ждал от посольства. Сначала решили идти сушей через Фракию, но оберегаясь разбойников, пошли морем. Сидя в корабельном покое и перебирая чётки, архимандрит мысленно строил беседу с патриархом. Предположить, как поведёт себя Никифор, он не мог. Солёный освежающий ветерок задувал в покой, принося свежесть и помогая течь мыслям. Изредка заглядывал болярин Ивайло Пленкович, муж деятельный и рассчитывающий не только на Епифана, но и на себя.

Неприятности ждали их уже скоро. Своим излюбленным обычаем, которым варваров заставляют знать своё место, ромеи задержали посольство в бухте Золотой Рог. И это когда взгляды скользили по дремлющим у причалов кораблям, мощным стенам и башням, как истомившиеся в море, будто праздника, ждали твёрдой земли. Причин не объясняли, лишь во второй день пришёл некто в длинном цветном хитоне с малочисленной свитой и сказал: «Ждите».

Ждали, по возможности хоронясь от пронзающего до костей холодного ветра — в тёплую империю пришла зима. Покупали у подплывавших торговцев еду и тёплую одежду за бешеную цену. Никто не знал, кто и когда их встретит и вообще в городе ли император. Послы с каждым днём становились мрачнее, всё чаще бросали косые взгляды на архимадрита Епифана и старшего боярина Ивайла Пленковича. Те, понимая, что ответственность не только за речи перед византийскими вельможами, но и вообще за всё посольство лежит на них, прятали глаза. Те, что помоложе, резались в зернь и тавлеи, молодость брала своё и упорно отказывалась грустить.

На шестой день, когда свирепый шторм гулял в море и его отголоски чувствовались в бухте, чернец Иона из свиты Епифана присел на край борта справить большую нужду. Замёрзшие пальцы не слушались, скользили по стылым доскам, дрожащие ноги едва держали, помогла ещё накатившая волна, легонько подкинув корабль, и чернец кувыркнулся в воду под дружный хохот соратников. На неожиданное веселье с соседней лодьи выглянул Ивайло, поставив ногу на борт и высунувшись как можно дальше.

Смех прекратился, когда Иона закачался на зелёно-голубой воде лицом вниз, не подавая признаков жизни. Срочно достали, но уже мёртвого. Сердце старика не выдержало резкого холода. И после этого то ли несчастье помогло, то ли иное что, на берег их пустили. Поселили в предместьях святого Мамонта, где селили варваров, чьё присутствие в городе Константина было нежелательно или вообще непристойно. Но болгары уже были рады даже этому.

Епифана как духовное лицо пропустили в город. Он отстоял службу в Святой Софии, молился, одновременно в сотый раз вымысливая, что говорить и как говорить с Полиевктом. То, что Полиевкт примет его, он не сомневался.

Патриарх и вправду пригласил Епифана, причём почти не заставляя ждать. Впрочем, разговор был не менее короток, чем ожидание.

— Вразуми, отче! — просил болгарин. — Как императору доказать верность царя Петра ему и вере христианской? Разве за эти годы Болгария не доказала свою дружбу?

— Не вмешивайся в мирское, сыне, и не встревай в спор царей. Не своей властью ты возглавил послов, сие мне понятно, но послам их задачи ведомы и они сами постоят за себя. Власть и вера не должны мешаться друг с другом, как в Риме идёт сейчас. Вырождается там духовное, и одно начинает руководить другим. Крепи веру в пастве своей, тем ты и объединишь народ.