Критика криминального разума - Майкл Грегорио

— Вчера, сударь, — прошептал он через несколько мгновений.

Я сразу же понял, что он имеет в виду.

— Позавчера было совершено еще одно убийство. Вы встречались с ней всякий раз, как погибала очередная невинная жертва. Верно?

Люблинский сжал кулаки и повернулся ко мне.

— С каждым новым убийством коготь приобретал все большую силу. И я еще на шаг приближался к исцелению. По крайней мере так она мне говорила.

Я взглянул ему прямо в глаза и на сей раз не стал скрывать своего отвращения. Оспа изуродовала душу этого человека не меньше, чем его некогда красивое лицо.

— Почему вы мне все это рассказываете? — спросил я.

Люблинский нервно заерзал на скамье.

— Что вы имеете в виду, сударь?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Ни одного слова из того, что вы сейчас говорите, вы не написали в своем донесении. Вы ничего не сообщили ни поверенному Рункену, ни профессору Канту. И все-таки решили поделиться со мной. Сейчас! Вы ведь знаете, что она лгала вам, не так ли? И теперь выдаете ее мне, таким образом решив отомстить? Вы хотите, чтобы Анну Ростову схватили и наказали, потому что она одурачила вас. Верно?

Он молчал.

— Что случилось с Копкой? — продолжил я. — Где он был, когда нашли другие трупы?

Люблинский вытер нос рукавом.

— Он дезертировал, сударь.

— И с какой стати ему пришло в голову дезертировать? — спросил я удивленно.

— Не знаю, сударь. Он просто сбежал. Больше я ничего не знаю, — ответил Люблинский, уставившись куда-то вдаль поверх моей головы. Лицо его превратилось в мрачную маску мести, подобную тем, которые носят исполнители ролей демонов в карнавалах на масленицу.

— Превосходно! — воскликнул я, вскакивая. — А теперь вы проводите нас к той женщине. И без всякого промедления. Идемте, Кох.

Сев в экипаж, мы ехали в полном молчании по адресу, который Люблинский дал кучеру. Каждый пребывал в глухо запертой темнице собственных мыслей. Я был не в состоянии смотреть на человека, в полумраке сидевшего передо мной, без сильнейшего чувства физического отвращения. Из всех жертв прискорбных событий, совершившихся в Кенигсберге и которым еще суждено было совершиться, Антон Теодор Люблинский вызывал во мне самую острую жалость.

Теперь же это чувство имело отчетливый привкус нравственной гадливости.

Глава 18

Кенигсберг…

Когда я впервые услышал это слово, мне едва исполнилось семь лет. Как-то генерал фон Плутшов возвращался в свое поместье и по пути заехал к нам в Рюислинг. Старый друг моего отца по военной академии уже стал национальным героем. За день до того он был почетным гостем на торжественной церемонии в Кенигсберге в честь двадцатой годовщины славной битвы при Россбахе 1757 года. Во время битвы генерал фон Плутшов возглавлял Шестой кавалерийский полк, и именно благодаря его действиям победа осталась за нами. В качестве знака особого благоволения к нам со стороны родителей я и мой младший брат Стефан были представлены гостю в зале для приемов. С открытыми ртами мы слушали яркий рассказ генерала о величественном событии, на котором присутствовал сам король. И все время, пока шла беседа, я не мог оторвать глаз от того места, где должна была находиться правая рука генерала. Пустой рукав генерала фон Плутшова был приколот к серебряной эполете золотой медалью.

— Кенигсберг есть воплощение всего самого достойного, самого благородного, чем славится наша великая нация! — прочувствованно воскликнул мой отец, как только генерал замолчал, а мать платочком стерла слезы со щек.

С тех пор величественное слово «Кенигсберг» и потерянная в бою рука генерала фон Плутшова были неразрывно связаны для меня задолго до того, как я увидел город. С моей точки зрения, Кенигсберг был местом, где могли совершаться только великие дела и где жили только лучшие люди. И несмотря на преступления, которые стали причиной моего приезда сюда, несмотря на убийство Морика, на самоубийство Тотцев, я все еще продолжал считать Кенигсберг благословенным местом, которому могут быть возвращены мир, покой, достоинство и репутация не в последнюю очередь стараниями Иммануила Канта.

Но в тот вечер, когда наш экипаж следовал по адресу, предоставленному Люблинским, и мы выехали далеко за пределы городского центра, я увидел совсем другое лицо Кенигсберга — уязвимое логово больного и измученного своей болезнью зверя, мир нищеты и страданий, существование которого было невообразимо неподалеку от тех площадей, где чествовали генерала фон Плутшова, от улицы, где родился Иммануил Кант, от кварталов того города, который многие воспевали как прообраз земного рая.

Мы направлялись в район под названием Пиллау. Это было некое подобие порта, пояснил Кох, большая отмель, на которой китобои оставляли свой улов, вырезали мясо и высушивали его на продуваемом со всех сторон берегу. Даже при закрытых окнах проникавшая внутрь кареты вонь была нестерпима. По мере того как мы ехали вдоль восточного рукава устья реки Прегель по направлению к Балтийскому морю, мы все больше чувствовали, насколько отравлен здесь воздух гниющим жиром и выпотрошенными телами морских обитателей. Путь был мрачен, жилища здешних жителей немногочисленны и жалки. Атмосфера надвигающейся опасности пронизывала все вокруг, какой-то непонятный страх глядел на нас из темных закоулков, из каждой выбоины на ухабистой дороге. Из-за смеси холодной соленой морской и теплой речной воды возникал густой туман, который, казалось, становился все гуще с каждым поворотом колес нашего экипажа.

— Мы едем в правильном направлении, сержант? — спросил я.

Меня совсем не привлекала мысль о возможности заблудиться в этих Богом забытых местах.

— Я сам бывал тут не больше двух раз, сударь, — ответил Кох, выглядывая в окно. — Но не думаю, чтобы Люблинский стал нас обманывать.

Отделившись от нас стеной гробового молчания и темным военным плащом, скрыв уродство под шапкой слишком большого размера и высоким воротником кителя, Люблинский не отрываясь смотрел в окно, как будто для того, чтобы скрыть свое страшное лицо от наших нескромных взглядов.

Я тоже глянул туда, куда были устремлены его глаза, в темноту, и подумал о рыбаках, об их тяжелом труде в бескрайнем море. Если туман поглотит их судна и наш экипаж, никто не будет знать, где нас искать. Где-то вдали послышался траурный звук туманного горна, но от него сделалось еще тяжелее на сердце.

— Вот здесь, — нарушил мрачную тишину Люблинский. Он наклонился еще ближе к окну, почти вплотную прижав лицо к стеклу.

Раскачивающийся фонарь осветил уродливый профиль, и я ощутил странное двойственное чувство. Отвращение из-за той роли, которую Люблинский сыграл в этом деле, помогая Анне Ростовой спрятать орудие убийства, и некоторую неловкость из-за его унижения, причиной которого стала лицемерная повитуха. Впрочем, в ту ночь у меня не было ни времени, ни сил для пустых сантиментов. Все происходило с невероятной скоростью. Кох постучал по крыше экипажа, кучер остановил лошадей, и мы вышли. Туман был подобен мокрой губке, мое лицо в одно мгновение стало влажным. Люблинский быстрым шагом направился к покосившимся лачугам, смутно выглядывавшим из темноты. В одном из грязных окон был заметен тусклый свет. Поднявшись на крыльцо, он повернулся, мгновение испытующе смотрел на меня, а затем начал кулаком выстукивать военную дробь на узенькой двери.

Почти сразу же она заскрипела, и на пороге появился темный силуэт женской фигуры. Волосы образовывали вокруг ее лица, которое скрывали тени, некое подобие пушистого нимба.

— Опять вы, Люблинский? — пробормотал хриплый голос.

Я вышел из-за широкой спины офицера, и слова застыли на губах женщины. В ее взгляде, который она переводила с Люблинского на меня, а потом снова на него, появился легко различимый страх.

— Кто это такой? — прошипела она.

Тут из-за спины Люблинского появился Кох, и женщина издала сдавленный вопль.

— Чего вам надо? — рявкнула она. — Я по ночам не работаю.

Я подтолкнул Люблинского, и мы проследовали за ним в дом. Женщина в ужасе отступала от нас, пока наконец не остановилась посередине комнаты, ударившись спиной о низкий стол. Она схватила с него свечу и стала размахивать ею перед нашими лицами, напоминая пастуха, пытающегося факелом отогнать волков. Это была высокая, неплохо сложенная женщина в красном выцветшем платье с низким вырезом, за которым открывалась глубокая темная ямка между грудями. По быстроте движений и звонкости голоса я заключил, что ей, должно быть, около тридцати. В свете свечи ее поблескивавшая кожа казалась мертвенно-бледной и почти прозрачной, у глаз был тот же дьявольский оттенок. Невероятно густые серебристо-белые волосы каскадом завитков и локонов ниспадали на плечи. Если бы вы повстречались с ней ночью на улице, то, наверное, подумали бы, что она вылеплена из цельного куска льда. Никогда раньше я не встречал альбиноса. В ее кукольном личике была какая-то притягательная красота. Побелевшие губы сжались и недоверчиво изогнулись. На нас был устремлен холодный взгляд широких и пронзительных глаз, похожих на глаза египетской кошки, над высокими, четко очерченными скулами.