Вечерние волки - Елена Булганова

– Но в событиях семидесятого и девяносто пятого годов очень ярко прослеживалась тенденция: четверо ребят, которые прежде нормально общались и были связаны учебой, – и вдруг кто-то из них убивал другого, кто-то сам на себя руки накладывал или оказывался осужден. Их как будто за какие-то ниточки притягивали друг к дружке, к городу, даже тех, кто были из совсем других мест. За это мы и уцепились. Отследили твой случай, Савватия, – он мазнул по мне виноватым взглядом. – У тебя ведь тетя в прошлый раз погибла, от рук самой близкой подруги…

Он замолчал, я севшим голосом закончила:

– Лилиной тети.

– Да. Непонятно, что там в самом деле произошло, – похоже, из-за парня. Хотя парней было двое, один другого после этого сделал инвалидом, сам попал в колонию, там умер.

– Понятно, – глухо произнес Володя. – Инвалид у нас в роду точно имелся.

– Так и стало ясно: беда с городом прекращается, когда эти ребята сами себя подводят под монастырь, – тихим голосом закончил мысль Кирилл.

Глава двенадцатая. Признание

Одно неуловимое движение – это Володя развернувшейся пружиной вскочил на ноги, схватил Кирилла за грудки и стащил с табурета. Лицо Тобольцева побурело от напряжения, словно он собирался оторвать однокурсника от пола, что едва ли возможно – парни были одного роста. Тогда, освободив правую руку, он влепил кулак Кириллу в лицо. Я ахнула, но Оленин продолжал стоять с опущенными руками, не делая попыток защититься. Только зажмурился, когда Тобольцев снова замахнулся.

– Прекрати! – Я сообразила перегнуться через стол и повиснуть у него на руке. А Кирилл произнес тихим ровным голосом:

– Больнее, чем есть, ты мне все равно не сделаешь.

И Володя тут же как-то сдулся, ослабил хватку, потом так же, рывком, убрал руки за спину.

– Поясни…

– Я узнал о проклятии в одиннадцатом классе. Собирался после школы поступать в Духовную семинарию, а семья у нас светская, хоть и верующая. Родители сами посоветовали мне пообщаться с каким-нибудь священнослужителем, попросить совета, рекомендаций. Но в городе у нас храмы переполнены, все священники заняты под завязку, поэтому однажды я приехал сюда. Познакомился с отцом Анатолием, он взялся подготовить меня к поступлению. Однажды – мы чаще занимались у него на квартире, в городе – увидел у него на столе папку с какими-то документами, вырезками, ну и не удержался. Сунул нос. Сначала я думал, что он просто хочет написать статью или даже книгу обо всех этих местных легендах, страшилках, я их с детства слышал и уж точно всерьез не воспринимал. И вдруг в какой-то момент понял, что все серьезнее, ну, по крайней мере, сам Анатолий Евгеньевич в это искренне верит. Удивился, конечно, священники люди не суеверные. И все из него понемногу вытянул. Помню, шел после этого разговора домой, была весна, все только зацветало – и лишь полгода оставалось до предполагаемых событий. И вдруг меня словно накрыло, вдруг ощутил себя героем, ясно осознал, что именно я должен освободить этот город от проклятия. Сейчас, конечно, смешно и глупо вспоминать об этом, но тогда…

Кирилл тяжело перевел дыхание, на нас он не смотрел. И продолжил:

– В общем, достоверные сведения, как я сказал, были только о Лиле Гальпер. То есть мы знали, что она подходит по возрасту и что никаких других потомков Сони в городе нет и не ожидается. Я узнал, где она учится, познакомился, как-то в разговоре выяснил, куда собирается поступать. Еще я понял, что у Лили есть только одна самая близкая подруга, ты, Савватия, а парни – ну, они все время менялись, вы всех держали на расстоянии. Я все время искал… не знаю, поначалу была сильна уверенность, что я что-то смогу сделать, что решение на поверхности. И вдруг в какой-то момент осознал весь ужас ситуации. Прежде мне казалось, что не бывает безвыходных ситуаций… ага, пока сам не влип в нее по уши. Я с ума сходил эти два месяца…

– Стоп, почему? – оборвал его Володя, сверля подозрительным взглядом. – С чего это ты так уж распереживался?

– Не бойся, в Лилю я не влюблен, – хмыкнул Кирилл.

– Коротко, но ясно, – ответно усмехнулся Тобольцев, будто речь шла о чем-то пустяковом. – Погоди, так ты в Савку влюбился, что ли?

Я почувствовала, как становлюсь пунцовой, на глазах выступают слезы обиды от такого удивленного его тона.

Кирилл посмотрел сначала на меня, потом в упор на Тобольцева и ответил твердо:

– Да, я полюбил Савватию.

Захотелось немедленно убежать, но мне необходимо было узнать все до конца.

Удивительно, но больше нас всех смутился Тобольцев, лицо стало какое-то детское, незащищенное, и он вдруг похлопал по плечу того, кого лупасил минуту назад, сопроводив свой жест словами:

– Порядок, брат. Что дальше?

– Я перебрал тысячи вариантов, но все ведь сводилось только к двум: предупреждать вас или нет. Много раз хотел предупредить. Но кто бы из вас мне поверил? Хотя, по правде сказать, это не имело решающего значения. Достаточно было просто рассказать, никто ведь не станет убивать друг дружку, если выяснится, что именно этого от него и ждут. Есть даже такой прием в психологии, когда, например, супруги жалуются на ссоры, а им психолог говорит: «Ссорьтесь в два раза больше, и смотрите не халтурьте, и дня не пропускайте». Но тогда, возможно, погибнет весь город, и вы тоже. Значит, нужно уговорить вас уехать, а кто бы мне… замкнутый круг. Когда вы вчетвером пришли в храм, я все рассказал отцу Анатолию – прежде не говорил, слишком тяжело было признать очевидное. Но он тоже не знал, что тут можно посоветовать.

Он замолчал, и примерно минуту мы все обдумывали ситуацию. Потом Володя сказал:

– Ладно, прости меня. Я прокрутил в голове все варианты и понял, что на твоем месте тоже не знал бы, что делать. Тупичок. Как думаешь, что будет дальше?

– Не знаю. Собственно, опять же два варианта: все может каким-то образом наладиться. Ведь сказал же второй монах…

– Он ничего не сказал, – встряла я. – Матвей выстрелил раньше.

– Это не важно, главнее то, что он успел подумать. Значит, теоретически выход есть, но в чем он состоит – неизвестно. Это оптимистичный вариант. Но…

Он умолк, тяжело переводя дыхание.

– Ясно, – сказал Тобольцев. – И есть пессимистичный: все идет как идет, и мы движемся к гибели, как и было предсказано. И даже Никин побег ничего не меняет. Ведь никто же не знает, что чувствовали и переживали те прежние четверки и в какой