Юность Бабы-Яги - Владимир Качан

Димины преследования держались до поры в рамках закона. Он настаивал, она не хотела; он и его ребята следили, но ее саму не трогали; он угрожал, она игнорировала; он просил – она смеялась, и вскоре Димино терпение лопнуло. Но перед этим на два дня приехал Гамлет, и Виолетта пока ничего ему не сказала, решив, что использовать силу и влияние Гамлета в этом вопросе, сейчас по крайней мере, преждевременно. Это, думала Виолетта, все равно, что стрелять из пушек по воробьям, как-нибудь сама разберусь, надеялась она. Но неприятно удивилась, когда Гамлет повез ее в загородный ресторан обедать, а за соседним столиком вдруг увидела Диму с парой товарищей. Он давал ей понять, что никогда и нигде она не спрячется от его нежной привязанности. Будучи обыкновенным уголовным недоумком в отношениях с женщинами, и действующий по одному принципу «нравится – не нравится – спи, моя красавица», Дима не в состоянии был понять, что так прилипая, нельзя вызвать ничего, кроме отвращения, а быть может, и ненависти. Но и тогда в ресторане Вета ничего не сказала Гамлету и даже не изменилась в лице. Лишь предложила Гамлету сменить ресторан, мол, якобы, не понравилось ей здесь. Гамлет был немного удивлен: что ей могло не понравиться в «Царской охоте», но промолчал.

Через день покровитель уехал, а еще через день у игнорируемого постоянно Димы чаша терпения не просто переполнилась, а разбилась вдребезги, и он перешел ту, уже для него невидимую в темноте страсти и ярости – границу между преследованием, посягательством на личность – и прямой уголовщиной, статьей. В тот несчастный вечер преследование прекратилось. Дима и еще двое на стандартной для московских рэкетиров девятке тормознули возле идущей по улице Веты и втащили ее внутрь машины – ну, в точности, как в многочисленных боевиках, зажали рот, чтоб не орала, затем залепили серебристым скотчем – ну все, как в кино – и повезли. В машине Вета услышала пугающий своей циничной простотой диалог между командиром этой бригады Димой и водителем.

– Куда, Димон? – спросил водила, – на Хорошевку?

Что было на Хорошевке, – догадаться нетрудно, видимо одна из квартир, которыми скромная по масштабам, но нахальная группировка «Таксиста» располагала. Дима молчал.

– Так на Хорошевку или на Речной, – нетерпеливо спрашивал рулевой, – мне же куда-то поворачивать…

И тут Дима сказал тихо и сквозь зубы, с ненавистью, накопленной за несколько недель невзаимности и более того – пренебрежения. Простить такого Дима не мог и решил отыграться на всю катушку.

– На чердак ее, – сказал Дима, – и на хор.

– На хор? – моментально обрадовались братки в машине, которые никак не ожидали такого приятного для себя сюрприза.

– На хор, – подтвердил Дима, мстительно глядя в наполнившиеся ужасом глаза над заклеенным ртом.

«О Господи! У них еще какой-то чердак», – некстати подумала Вета, будто именно место действия, а не само действие представляло для нее главную опасность.

– Да, на чердак, – повторил Дима, укрепляясь в своем вердикте и продолжая глядеть на Вету, как суровый палач, у которого нет сомнений в справедливости приговора и казни. – Только так, на хор, среди мусора, в говне и стоя – все по очереди.

– Ты первый? – вожделенно заерзав, спросил сидящий сзади прыщавый и жестокий пацан по кличке Чирий.

– Не, бля, ты, – саркастично ответил «Таксист», и все замолчали.

Леха Чирий, так звали Диминого напарничка. Фамилии его никто не знал, Чирий и все. Кличку свою он получил из-за постоянных и малопривлекательных кожных образований на лице, которое у Лехи справедливо можно было бы назвать рылом, так как тупые свиные черты его с крохотными круглыми глазками надо лбом, имевшим ширину аж сантиметра три, – вполне отвечали такому определению. Многочисленные угри, прыщи и чирьи свидетельствовали о неправильном обмене веществ у Лехи и о том, что онанизм не так радикально помогал его гормональному развитию, как хотелось бы. Но Леха все равно считал себя нормальным, классным пацаном. К любой группе девушек он подходил, как неотразимый красавец, как долгожданный подарок и, раскинув руки в стороны, игриво произносил: «Девчу-о-нки! Вот и я!»

Второй паренек был мрачно молчалив, а его кликуха «Шило» – говорила сама за себя. Этот рабочий инструмент он всегда носил с собой и, не задумываясь, пускал его в ход при разборках с неприятелем.

Наконец подъехали. Непонятно куда, в глухой переулок, к четырехэтажному дому, в котором некого даже было позвать на помощь: по всему строение было готово к сносу. Выволокли Вету без церемоний, как чемодан, и понесли внутрь страшного, безлюдного дома. Еще не поздний вечер, а вокруг – никого, да и рот заклеен, даже заорать нельзя.

Итак, положение безвыходное. В нем что возможно? Возможно сопротивляться до конца и брыкаться ногами. Тогда, очевидно, будут бить, а потом все равно сделают, что хотят. Возможно, зашторить сознание и как бы отделить его от тела, а с телом временно проститься, делайте с ним, что хотите. Если бы рот был не заклеен, возможно еще намекнуть, что пацаны – потенциальные клиенты венерологического диспансера, потому что у нее есть соответствующие проблемы. Хотя, судя по их лицам, это все равно, что напугать ежа голым задом. Вариантов поведения, прямо скажем, немного, а в данном случае, выходит, что только один – отключить сознание.

А Дима тем временем анализировал перспективы. Мочить ее потом они, пожалуй, не будут, слишком многие в районе и в школе знают о преследованиях Димы, да и пацаны совсем зеленые и на мокруху еще не ходили, значит ненадежны. Изнасилование, и даже групповое, скорее всего безопасно, так как жаловаться она не пойдет – считал Дима, – вряд ли она будет раскрываться перед своим армянским «папиком», он ведь может и не пожалеть, а поморщиться и выкинуть, – думал Дима, и у Димы были определенные резоны так думать: ведь и он «папику» может кое-что рассказать. Поэтому и можно, и нужно – приходит к окончательному выводу несовершенный аналитический ум «Таксиста», и намерения его перерастают в решение: наказать, опустить, а потом отпустить, пусть топает отсюда пешком домой, принимать душ. Но будет поздновато. У Шила недавно трепак был, и кто знает – вылечился или нет. А еще девочка может и подзалететь – злорадно думает Дима, – только будет непонятно – кто же счастливый отец?

Так размышляет Дима, мелкий московский бандит-беспредельщик, решивший жестоко отомстить за свою поруганную, отвергнутую и оплеванную сердечную склонность, а руки его в это время раздевают Вету. Нет, он не разрывает на ней одежду сверху донизу, демонстрируя свою лютую беспощадность, эти штампы из кино даже «Таксисту» противны. Он помнит, что Виолетте потом пешком домой, а разорванная одежда привлечет внимание прохожих или ментов, и тогда возникнут сложности. Кроме того, он хочет насладиться медленным кошмаром, который он ей устроит. Ну и последнее: медленно раздевая беспомощную Виолетту, можно подробно еще раз ее осмотреть, оценить и по-настоящему возбудиться. Ну, а потом отдать жадно сопящим рядом гиенам – ее дожирать. Пусть, урча, наслаждаются остатками Диминого пира. Он раздевал и смотрел ей в глаза, ища в них еще более возбуждающий страх или мольбу о пощаде, и… как ни странно, не находил. Глаза ее имели неожиданное выражение насмешливости, что удивляло, обескураживало и лишало процесс сладкого чувства власти над жертвой. Ее бесстыжие глаза улыбались, мать твою! Еще автоматически, по правилам триллера, Дима, расстегивая Ветину юбку, зловеще спросил:

– Что, бздишь, сучка? – хотя уже явно видел, что нет. И тогда он сорвал клейкую ленту с ее губ и отчаянно впился в них. Зверский поцелуй тоже не испугал, во время его Дима почувствовал, что губы ее улыбаются.

– Ах же ты, падла! Не боишься, значит? Не боишься, да? Ах ты не боишься, дрянь, – распалял себя Дима, – не страшно тебе, гнида? Не страшно? Подожди, тебе сейчас будет страшно, – и стал бить Вету по лицу, левой и правой рукой, и снова левой, и снова правой.

И вот тут-то к несчастью Димы в Вете проснулся опаснейший родовой инстинкт. Со связанными руками, не имея никаких физических возможностей для сопротивления, она почувствовала, как что-то страшное концентрируется в ее груди, собирается в какой-то огненный кулак и рвется наружу. Эту силу следовало только направить и выпустить. Она так и сделала, глядя прямо в Димину переносицу. Диму отшвырнуло к стене, и он там осел, растерянно глядя на девушку, бывшую всего минуту назад жертвой, бессильной что-либо предпринять. Пацаны ничего не поняли, удивленно глянули на Диму – что это, мол, с ним вдруг, но, поскольку предмет насилия в данный момент представлял главный интерес – двинулись к Виолетте, чтобы довершить раздевание. С ними случилось то же самое, только хуже. Один отлетел в сторону, схватился за глаза и стал орать, что он ослеп, стал выть от боли, перемежая вой риторическими вопросами типа – что эта сука со мной сделала? А второй получил такой же страшный астральный удар в солнечное сплетение и катался по грязному полу чердака, страшно сипя и однообразно матерясь. Вету никто таким вещам не учил, хотя, если они в человеке есть, их, говорят, можно развить до невероятного умения. Соответствующие задатки в Виолетте были и проснулись только из-за предельной опасности, от чрезвычайно сильного стресса. Называется такое умение таинственно и даже фантастично – астральное карате. И в его существование практически никто не верит. Видимо, настоящие мастера этим умением пользуются аккуратно и уж, во всяком случае, его не афишируют. Лучше не надо демонстрировать людям, допустим, способность к левитации – то есть умение летать. Не трюково, как фокусник Копперфильд, а по-настоящему. В Ветином случае сработала так называемая мыслеформа. Она рельефно, объемно, ярко представила себе, что она – сильнейший каратист и ее удар – смертелен.