Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

защитник ДНР, печально наблюдал за лежащим без чувств родного брата — командиром элитного нацбатальона «Волчий клык», известного своей жестокостью и фанатичной преданностью киевскому режиму.

— Егор? — тихо спросил Андрей, не отрывая взгляда от брата. — Оружие проверил?

— Да. У них не осталось ни одного рожка. — Егор, стоявший рядом, кивнул и мотнул головой в сторону тела. — Пистолет я забрал — как трофей себе. А ты что такой бледный?

— Он мой брат, Николай! — Глухо произнёс Андрей. — Командовал батальоном «Волчий клык».

— Ого…Какого нам бандеровца занесло ветром. — Присвистнул Егор, на миг замер, но увидев, как Андрей бледнеет ещё сильнее, быстро добавил. — Не пужайся, Андрюха! Он жив, я пульс проверил — слабый, но есть. Просто сильно контузило при взрыве.

Андрей выдохнул — долгий, дрожащий выдох, будто выпускал из себя всю войну. Страх прошёл, простить себя в смерти брата он бы не смог. Он потянулся к его щеке и довольно больно похлопал — так, как делал в детстве, когда тот засыпал на уроках. Потом потер уши, как мама делала, когда они болели.

Микола застонал, веки дрогнули и медленно, с трудом, он стал приходить в себя, будто выныривал из глубокого колодца. Когда он смог сесть, опираясь на искорёженную дверь, Андрей, глядя ему прямо в глаза, спросил, почти шутливо, но с болью в голосе:

— Так что, Коля… навоевался? — Грустно смог выговорить Андрей.

Микола выглядел ошарашенным, будто только сейчас осознал, где он и с кем говорит. Он огляделся, увидел российские формы, автоматы, перевёрнутый Humvee, тела своих бойцов.

— Андрюха? — Вдруг хрипло с горечью спросил. — Так это ты… моих отцов положил?

— Я не один воюю, Коля! — тихо ответил Андрей. — Весь Донбасс. Мы защищаем свой дом.

— Прости… Я слишком завяз. Мне не выбраться. — Микола опустил голову. Помолчал. Потом выругался сквозь зубы, коротко и зло. — Пристрелите… или отпустите меня?

— А с нами — никак? Ответишь перед народом. — Андрей посмотрел на него долго. Потом спросил, почти шёпотом. — Будем вместе бандеровцев бить?

— Нет… Мне нужно назад. Мне нужно… с собой разобраться. — Микола покачал головой. В его глазах не было ненависти — только усталость, бездна усталости. — Мне бы транспорт какой… — Микола замолчал, глядя прямо в глаза брату. — Неужели ты расстреляешь брата?

— Хорошо. — Андрей не ответил сразу. Потом кивнул. — Хоть ты выздоравливать стал.

— Кто видел транспорт поблизости? — Он обернулся к своим. — У кого-нибудь есть машина поблизости?

— Через три дома «Жигуль» брошенный, — отозвался один из бойцов. — Может на ходу.

Двое помогли Миколе подняться, он еле держался на ногах, но шёл сам. Его повели к старому «Жигулю», чудом уцелевшему среди руин. Завели двигатель с третьей попытки — мотор чихнул, захрипел, но заработал. Микола сел за руль, не сказав ни слова. Ни «спасибо», ни «прощай». Просто кивнул — и тронулся в сторону линии отступающих украинских войск, оставляя за собой шлейф пыли и молчание. Егор подошёл к Андрею, он всё ещё смотрел вслед уезжающему брату.

— Прости, Андрей… Я буду вынужден доложить «Бате, что ты отпустил целого командира национального батальона. — Серьёзно и официально сообщил Егор.

Андрей не обернулся. Только глубоко вдохнул, будто вбирая в себя весь этот день — боль, пепел, братство и войну.

— Как скажешь, Егор. — Произнёс Андрей твёрдо. — Я сам доложу.

— Батя, квартал, полученный для зачистки, свободен. — Он поднёс рацию к губам, нажал кнопку и, голосом, лишённым эмоций, но полным усталой уверенности, сказал. — Какие следующие приказы?

— Молот, держи позицию. — В эфире на секунду повисла тишина. Потом — короткий, знакомый голос. — Жди подкрепление и … спасибо за работу.

Андрей опустил рацию, ветер принёс запах гари и далёкого дождя. Где-то в небе прокричала ворона, словно это был знак — война продолжалась. В этот момент, в этом разрушенном квартале, между двумя братьями, разделёнными идеологией, но связанными кровью, произошло нечто большее. Николай подумал, наверное, со стороны Андрея он получил прощение, а Андрей лелеял надежду, когда всё это закончится, они вновь соберутся за столом в отчем доме.

Глава 6. Трансформация мышления

Тишина в их доме на окраине киевского пригорода была не просто отсутствием звуков. Это была самостоятельная, зримая субстанция, сотканная из ароматов, воспоминаний и невысказанных надежд. Она висела в прохладной тени сеней, где на старой вешалке мирно уживались отцовский рабочий пиджак и мамин ситцевый фартук.

Она растворялась в сладковатом духе перезрелых яблок, лёгших в траве под старыми, корявыми деревьями. Она густела по вечерам, когда Оксана, вернувшись с работы, заваривала чай в большом фарфоровом чайнике с подтёкшей позолотой, и её усталые, но спокойные движения были частью этого безмолвного ритуала жизни.

Сам дом, где поселилась семья, был неказистый, сложенный вместе с отцом Оксаны из рыжеватого кирпича, казался нерушимой крепостью. Весной его стены тонули в бело-розовой кипени цветущего сада, летом он изнывал от зноя, а осенью Оксана, следуя незыблемому ритуалу поколений, варила в медном тазу густое, тёмное, как ночь, сливовое варенье. Его терпкий аромат смешивался с запахом дымка из трубы и влажной листвы — это был запах дома, запах уюта, запах незыблемого порядка.

Оксана, женщина с тихим голосом и руками, знавшими цену всякой вещи, была хранительницей этого ковчега. В сложные годы ей приходилось сочетать работу в школе искусств с подработкой продавцом в местном магазинчике. Здесь она проводила часы среди грохота монет, шелеста целлофановых пакетов и неторопливых, вечных разговоров о погоде, урожае и ценах.

Её мир был мал, обозрим и построен на простых истинах: здоровье близких, крыша над головой, миска горячего супа на столе и запас дров на зиму. Она не читала философских трактатов, но всей своей сутью понимала, что счастье — это отсутствие несчастья, что главная мудрость — в умении ценить покой, этот хрупкий дар, выпадавший на долю их земле так редко.

Микола, её муж, был иной породы, он не пахал землю, как его предки, но его стихией тоже было преобразование хаоса в порядок. Его царство начиналось за ржавым забором, на территории хлебозавода, в полумраке гаража, пропахшем на века бензином, озоном от сварочного аппарата и потом. Его руки, могучие, с короткими, всегда чуть засаленными пальцами, обладали магией оживления.

Они, как скальпель хирурга, вскрывали корпуса мёртвых моторов, находили сломанную шестерёнку, перегоревший провод, и возвращали железного страдальца к жизни. Он был молчалив не от скудоумия, а от сосредоточенности, и его ровное, как асфальтированная дорога после дождя, настроение было щитом для его семьи от внешних бурь.

Между ними, между тишиной матери и созидательным грохотом отца, росла Юля.