Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

Ласточка — молодой, быстрый, почти мальчишка, с лицом, ещё не изборождённым шрамами войны, с глазами, в которых ещё не погас свет детства, — уже заскочил к припаркованному Humvee, рванул дверь водителя, начал лихорадочно копаться под панелью, роняя провода, ругаясь сквозь слёзы, которые он стыдливо вытирал тыльной стороной ладони.

— Укропы! — Донёсся с улицы хриплый, насмешливый крик на русском, полный презрения и усталости. — Если жить хотите — сдавайтесь!

Слова звучали как предложение и как шанс, а не издевательство. Никто не собирался насмехаться над врагом, среди русских штурмовиков были те, кто ещё верил, что можно сдаться и остаться живым в войне. Обороняющимся предлагалось сдаться и остаться человеком, а отнюдь не трофеем, но беда в том, что для своих каждый сдавшийся становился предателем.

Вакула и его боец, пригнувшись, добежали до автомобиля, упали за его кузов и, не сговариваясь, одновременно метнули в сторону приближающихся штурмовиков по гранате — одну Ф-1, другую РГД-5. Взрывы грянули почти синхронно, подняв столб пыли, кирпичной крошки и осколков, на миг приостановив продвижение врага, создав иллюзию спасения — ту самую, что так часто губит в бою.

Микола, прижавшись к задней двери, подумал: «Металл должен защитить. Даже если брони почти нет — сталь толще, чем воздух, прочнее, чем надежда». Следующая очередь — короткая, точная, профессиональная, будто её выпустил не человек, а сама война — прошила стёкла задних дверей, как бумагу.

Две пули были выпущены в один миг, одна угодили в шею Сокилу, тому, что уже был мёртв, но всё ещё лежал рядом). Последующие вошли в плечо и шею молодому парню с позывным Кузя, только вчера получившего письмо от матери. Оба рухнули без крика, только хрип, только кровь, хлынувшая на сиденья, смешиваясь с пылью и осколками стекла.

— Нас осталось пятеро. — Глухо констатировал Микола, перезаряжая автомат, чувствуя, как пальцы дрожат не от страха, а от усталости, от осознания, что каждый следующий выстрел может быть последним. — Нужно уезжать немедленно.

— Что ты застрял, Ласточка?! — Заорал Вакула, уже впихиваясь в салон, отталкивая тела погибших, будто они мешали не только физически, но и морально. — Заводи!

— Не заводится! — кричал тот в ответ, ударяя кулаком по приборной панели, будто сила могла победить безнадёжность. — Аккумулятор… провода… чёрт! Всё перебито!

Вытолкнув мёртвых, живые продолжали стрелять в открытые двери, куда-то в дым, в надежду, в пустоту. Патроны почти кончились — по два магазина на человека, не больше, но главное — заканчивалось их время на этом свете. И в этот момент — новый взрыв, разобрать, где он произошел было бессмысленно.

Мощный, оглушительный — будто сама земля взорвалась от ненависти к живым бандеровцам, считавшим украинскую нацию единственной высшего благо, а остальных вместе с их культурой, языком и верованием следовало уничтожить.

Humvee подпрыгнул, как игрушка в руках разгневанного бога, перевернулся на бок и рухнул на обломки кирпича и бетона, раздавив под собой чью-то руку, чью-то надежду, чью-то жизнь. Микола почувствовал, как его голова ударилась о металл, как тело словно провалилось в бездну.

Он чувствовал, как его сознание ушло под воду — тихо, медленно, без боли, будто его убаюкивала сама смерть. Последнее, что он услышал, — далёкие крики, треск огня, хриплый голос Вакулы: «Микола, держись!» — и чей-то голос, зовущий его по имени… может, это был Анатолий, спешащий на помощь замкомбата, вырвавшийся из котла окружения.

Затем его стала обволакивать тишина, казалось, уже не было ни войны, ни страха, ни даже надежды, а только темнота. Тьма, в какой может быть, и начинается новая жизнь — или вечный сон. Тьма, где все равны: и герой, и трус, и палач, и жертва. В это безвременье, как в нимб, уходят все, кто слишком долго смотрел в лицо войне.

Пламя, охватившее перевёрнутый Humvee, трещало, как живое существо — жадное, безжалостное, пожирающее остатки стали, пластика и человеческой надежды. Из-под обломков ещё доносился слабый стон, но он быстро затих, съеденный огнём и дымом. Штурмовая группа российских бойцов, двигаясь чётко, без суеты, в полной боевой готовности, приблизилась к горящему остову автомобиля. Их лица были закрыты масками, глаза — прищурены от жара, но движения — уверены, как у тех, кто знает, враг побеждён, но не стоит расслабляться — последний выстрел часто самый коварный.

Микола лежал в салоне, прижатый к искорёженному сиденью, в глубокой контузии. Его сознание ушло далеко — туда, где не было ни выстрелов, ни криков, ни запаха гари. Он не видел, как один за другим падали его люди, как Кузя схватился за горло, хрипя, как Ласточка пытался вытащить его из-под обломков, как Вакула, собрав последние патроны из рожков мёртвых, отстреливался до последнего магазина, крича что-то про «славу Украины» и «героев небесной сотни».

Он не видел, как пуля — точная, безжалостная — прошила висок Вакуле, оборвав его фанатичную речь на полуслове. Не видел, как его тело, идеологически одержимого, пропитанного ядом националистической пропаганды, рухнуло в пыль, будто у марионетки перерезали все нити. Вакула верил в то, во что внушили ему лидеры бандеровского движения — что он воюет за свободу, за нацию, за будущее. На самом деле он воевал за призраки, за мифы, за чужие амбиции, и погиб, так и не поняв, что его жизнь стала разменной пешкой в чужой игре.

— Последний нацбатовский “укроп” убит. Зона зачищена. — Наблюдатель штурмовой группы, стоявший на крыше соседнего дома с биноклем и тепловизором, спокойно доложил в эфир.

Бойцы подошли к автомобилю. Один из них — молодой, с лицом, ещё не огрубевшим от войны, но уже научившимся не моргать при взрывах, — заглянул в салон перевёрнутого Humvee и вдруг воскликнул, удивлённо.

— Молот! Тут один «укроп» — похоже, в отключке! — Доложил боец.

Андрей, стоявший в десяти метрах и проверявший обоймы, резко обернулся. Молот — его позывной, он подошёл, пригнувшись, заглянул внутрь и сердце его бешено застучало, будто хотело вырваться из груди.

Перед ним, в копоти, в крови, с лицом, покрытым пылью и сажей, лежал… Николай, его родной брат. Тот самый, с которым они в детстве дрались против пацанов с соседней улицы, забирались в подвал играя в партизан. Жизнь из разделила, Николай с семьёй поселился в посёлке под Киевом, а Андрей после учёбы и женитьбы осел в Донецке. Припомнился скандал на последней встрече в отцовском доме в Славянске, уже в тот год Николай был вовлечён в бандеровскую пропаганду и иначе как, сепарами называть жителей восставшего позднее Донбасса не делал. Сейчас Андрей —