Турецкие войны России. Царская армия и балканские народы в XIX столетии - Виктор Валентинович Таки

Священного союза. Нельзя забывать, однако, что представление о Российской империи как о лидере всеславянской коалиции имело и оборотную сторону, а именно кошмарную перспективу утраты Россией своих окраин и ее превращения во второразрядную державу, каковой было допетровское Московское государство[582].

Эта тенденция проявляется характерным образом у наиболее оригинального представителя русского панславизма Н. Я. Данилевского. Как второстепенный участник раскрытого Липранди в 1849 году «заговора» петрашевцев, Данилевский был сослан на Волгу и в конце концов стал чиновником Министерства внутренних дел, работавшим над правовым регулированием рыбной ловли и занимавшимся метеорологическими исследованиями. Ученый-биолог по образованию и призванию, Данилевский тем не менее вошел в историю русской мысли как автор «России и Европы» (1869) – исторического и социологического труда, который стал настольной книгой всех антизападных русских авторов. Данилевский утверждал, что Россия «чужда европейскому миру по своему историческому складу» и в то же время «слишком сильна и могущественна, чтобы занимать место одного из членов европейской семьи». Данилевский писал, что Россия может занять достойное место, только «став главою особой, самостоятельной политической системы государств», которая послужила бы противовесом Европе в ее совокупности. Если же Россия не выполнит своей исторической миссии, предсказывал Данилевский, она будет вынуждена подчиниться требованиям Европы и «ее неминуемо постигнет участь всего устарелаго, лишняго, ненужнаго»[583].

В этом случае, предсказывал Данилевский, Европа не только «не допустит ее до влияния на Востоке» и создаст «оплоты против связи ея с западными славянскими родичами», но и «до того выветрит душу Славянства, что оно распустится, растворится в европействе и только утучнит собою его почву». В этом Европа могла бы действовать «при помощи Турецких, Немецких, Мадьярских, Итальянских, Польских, Греческих, может быть и Румынских пособников, всегда готовых разъедать несплоченное славянское тело». Тем временем Россия, потерявшая «причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею», будет «бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения». Или же «образовывать безжизненную массу, так сказать неодухотворенное тело», которое в лучшем случае предоставит «этнографический материал для новых неведомых исторических комбинаций»[584].

«Мнение о Восточном вопросе», опубликованное Фадеевым в том же году, что и труд Данилевского, представляло собой другую попытку вообразить панславистскую сверх-Россию. В отличие от исторического и культурологического анализа Данилевского, подход Фадеева был более конкретным и прагматичным (как и присуще военному), и потому «Мнение» первоначально вызвало больший резонанс. Фадеев утверждал, что с тех пор, как Московское государство превратилось в Российскую империю и вышло за пределы исконно русских земель в этническую чересполосицу Восточной Европы, «западная ее граница стала произвольной и случайной чертой, зависящей от первого крупного политического события»[585]. По мнению Фадеева, «историческая сила» России состояла «в громадном сочувственном народонаселении, окружающем [ее] юго-западные пределы». Это население могло быть мобилизовано не запоздалыми манифестами (что и попытались сделать в 1854 году), а благодаря «общности умственной и нравственной жизни до войны»[586].

Фадеев предупреждал, что промедление России в деле объединения славян угрожает усугубить затруднения, с которыми она столкнулась в Польше, северном Причерноморье и даже на Кавказе. Другими словами, Россия рисковала утратить свой внутренний фронтир (то есть западные окраины) в случае неудачи в деле установления контроля над внешним фронтиром (состоявшим из земель австрийских и османских славян). Польское восстание 1863 года выявило хрупкость российской власти на этих территориях, а также существование «неприязненной интеллигенции». В случае войны между Россией и германскими державами эта интеллигенция «сейчас же захватит прежнюю власть и заставит местное население», умиротворенное крестьянской реформой 1861 года, «так же ревностно трудиться на пользу нашего врага»[587]. Вероятное поражение России в этом случае будет означать отступление к Днепру и восстановление Польши в границах 1772 года, а также откроет перспективу потери Финляндии, Ливонии, Бессарабии, Крыма и Кавказа[588].

Фадеев обрисовал такой сценарий для того, чтобы доказать, что Россия не может оставаться в своих нынешних пределах, и настаивал, что ее судьба зависит от разрешения славянского вопроса. Либо Россия «распространит свое главенство до Адриатического моря», рассуждал генерал-панславист, либо будет отброшена к Днепру и превратится в «местное государство русскаго народа»[589]. Эта жесткая историческая альтернатива основывалась на представлении, что реально существующая Российская империя либо слишком обширна, либо, как ни странно, недостаточно велика. Другими словами, Фадеев полагал, что современная ему Россия является неустойчивым переходным формированием, которое может сжаться или даже исчезнуть вовсе, если ей не удастся расшириться еще больше.

Этот подход определял взгляд Фадеева на Османскую империю. В отличие от большинства современных ему российских авторов, для которых Восточный вопрос был вопросом о православном и славянском населении Османской империи, Фадеев рассматривал его как часть более масштабного славянского вопроса, заключавшегося в борьбе России и германских держав за влияние на славян Восточной Европы[590]. Для Фадеева, как и для большинства русских панславистов, эта борьба была чревата возможностью новой войны между Россией и европейской коалицией. В отличие от многих других, Фадеев рассматривал Австро-Венгрию и Пруссию, а не Великобританию в качестве главных противников России. Это означало, что славянский вопрос не мог быть разрешен посредством очередной войны с Османской империей и требовал решительного столкновения с германцами на среднем Дунае[591]. Таким образом, Фадеев советовал готовиться к войне с Австро-Венгрией и Пруссией еще до того, как Обручев пришел к тому же выводу в своей знаковой записке, поданной на рассмотрение Секретного стратегического совещания в марте 1873 года и ставшей одной из отправных точек русского военного планирования в последующие десятилетия[592].

Восточный кризис, отношение к исламу и планы мобилизации балканских христиан

Ввиду их общей сфокусированности на западной границе ни Фадеев, ни Обручев не упоминали Османскую империю в своих рассуждениях о вероятной войне до тех пор, пока начало Восточного кризиса в 1875 году не побудило каждого из них сформулировать план действий. Восстания в Боснии и Герцеговине в 1875 году, за которыми последовало Апрельское восстание в Болгарии и Сербо-османская война 1876 года, вызвали живой отклик в русском обществе и создали проблему для Александра II и его советников[593]. Реакция царя и российского Министерства иностранных дел первоначально была очень сдержанной и состояла во взаимодействии с Веной в рамках «Союза трех императоров». В декабре 1875 года австрийский министр иностранных дел Дьюла Андраши и русский посол в Вене Е. П. Новиков согласовали так называемую «Ноту Андраши», которая представляла собой попытку примирить Порту с ее подданными посредством упорядочивания налогообложения и обещаний религиозной свободы в Боснии и Герцеговине