Изяслав - Алексей Разин

- Мой ирци, спой нам о красоте этой женщины!

И Елак, прикусив губу, чтоб было не так больно сердцу, запел:

Она подобна козочке пугливой,её глаза - глаза любви прекрасной...

Елак видит, как загораются глаза хана от его песни. Ирци хорошо знает, что поёт правду. Ему хочется крикнуть: будь проклято чрево матери, выносившее тебя, Сатмоз! Будь проклят день, в который ты родился! Но вместо этого он поёт:

Она достойна стать твоей женой, мудрый хан,ты, что шевелишь дыханием далёкие реки,я славлю твои руки, Сатмоз, что будут обниматьнежный стан,сильные руки и могучее тело!

Кое-как ирци допел свою песню и незаметно пробрался к выходу из юрты. Ночь была тёплой, лёгкий ветерок шевелил его волосы. В сухих глазах не было слёз, и теперь, когда можно было застонать, он молчал...

В юрте что-то кричали, пели хриплыми голосами, Елак побрёл куда глаза глядят. На холме остановился, прислушался. Где-то плакали шакалы. Звёзды блестели холодным безразличным светом, как блестят льдинки. И Елак впервые ощутил, как он мал и как ничтожен под этим высоким небом и бескрайней степью. Он впервые понял, что его жизнь и судьба кажутся важными и нужными лишь ему одному... А этим мерцающим звёздам, и густым травам, и даже тем орущим людям он так же безразличен, как кузнечик или капля воды...

7

Хан не спешил с выполнением своих обещаний. Прежде чем совершить набег на землю Рус, он снарядил послов к соседним племенам - договориться о союзе против русичей.

Послы должны были сказать половецким ханам:

"Время для большого похода в землю Рус созрело. Русичи, словно волки, грызутся между собой. Киевский князь разбил князя полоцкого и сжёг его города. Русичи устали от убийства своих сородичей, им будет не до нас. Чьи руки жаждут добычи, пусть идут с могучим ханом Сатмозом. Да будет славен Аллах! Да будет доволен обилием жертв грозный тягри!"

Послы привезли радостные вести. Соседние ханы ответили: "Да продлит тягри твою жизнь, многомудрый хан! Мы идём с тобой, и наши лучшие воины идут с нами".

В середине мая орда Сатмоза двинулась в землю Рус, обрастая по пути новыми тысячами воинов. Орда растянулась настолько, что задние не видели передних, а ведь половцы различали предметы, если позволяла местность, на расстоянии дня пути, за десятки вёрст.

В центре колонны ехал сам Сатмоз с сотней телохранителей. Среди них был и певец хана Елак. Ему хотелось забыться в бою. Он мечтал захватить богатую добычу и стать равным Сатмозу. Пусть Оголех услышит о его славе, пусть её сердце замрёт от гордости за него и заболит от терзаний.

Чтобы хан ни в чём не испытывал недостатка в пути, за ним везли юрты, жён и рабынь. На одной из колымаг с кожаным покрытием ехала девочка-рабыня Узаг.

По мере продвижения половцев степь постепенно менялась. Словно одинокие часовые появлялись деревья. Узаг казалось, что уже запахло Русью. Она верила: свои, русичи, разобьют поганых и освободят её. И однажды она выпрыгнула из колымаги, стремительно подбежала к белокорой берёзке, обняла её, зашептала:

- Я не Узаг, я - Марийка...

Половцы двигались всё дальше и дальше. За ними оставалась пустыня. Кони съедали и вытаптывали всю траву.

Уже загорелись первые русские сёла. Уже по земле Русской разнеслась вонь от нечёсаных голов, от грязных тел, запах конского пота, гортанные крики на чужом языке. И уже покатилось в плаче женщин и визге детей страшное известие:

- Поганые идут! Половцы! Степь на Русь течёт!

Глава XV

ТАМ, ГДЕ ЯРОСЛАВ РАЗБИЛ ПЕЧЕНЕГОВ... [98]

1

- Поганые! Половцы идут силой неисчислимой!

Измученный гонец едва держался на ногах. Казалось, не усталость, а тяжесть привезённого известия согнула его плечи.

Воевода Коснячко расспросил его о направлении, по которому движутся половцы, о приблизительной численности врагов. Князь Изяслав велел позвать прибывшего в Киев Вышату Остромирыча, тысяцких Жарислава и Склира Жариславича и ближних бояр на думу.

Князь был бледен, его пальцы дрожали, и, чтобы скрыть эту дрожь, он всё время вертел что-то в руках. Бояре притворялись, будто не замечают растерянности повелителя.

- Думайте, бояре мои, что делать, - сказал князь.

Наступила гнетущая тишина.

Первым заговорил Жарислав:

- Мыслю, княже-господине, выждать нужно. Говорили святые мудрецы: "Не поспешностью, а осторожностью". Поганые на переяславльской земле душегубство творят. Может, до наших краёв и не докатятся. Всеволод, брат твой меченосный, их остановит. "И да вступится брат за брата..." А если поганые испугают Всеволода, ты, светоносный, ударишь на них. Поганых усталость одолеет. Они и ратиться с нами не захотят. И отгонишь ты их, яко в Писании молвлено: не мечом, а миром.

Гневно заговорил тысяцкий Гарлав:

- Ты, боярине, мягко стелешь, да жёстко спать. Лисой вьёшься, волчьи клыки прячешь? Чего хочешь? Тайный умысел имеешь. Чтобы Всеволода разбили. А ты с детьми своими ещё больше нужен князю станешь. Ибо на кого же господину надеяться? Да только не будет так. Слышишь, волче, не будет!

Склир Жариславич внимательно смотрел на шею тысяцкого Гарлава. Там краснел давний рубец от сабли печенега. Склир очень жалел, что удар печенега оказался слаб.

"Проклятый, узнал про замысел отца, - думал Склир. - Надобно загладить неосторожное слово".

Он низко поклонился князю:

- Надумал так: надо послов выряжать до князя Святослава и до Всеволода Ярославича. Не ожидать, пока потекут поганые на Киев, а силы соединить, самим ударить!

Склир хорошо понимал, что так думают все бояре и что если первым это скажет не он, заговорят другие. Жариславичам было неплохо теперь при князе Изяславе. Всякий раз, совершив подлость или проявив слабость, князь вынужден был приближать их к себе. А они в свою очередь заставляли Ярославича совершать новые ошибки.

После того как Склир умолк, князю поклонился Вышата, сын новгородского посадника Остромира:

- Не разгневайся за смелое слово, княже-господине! Ведаешь - если в Новгороде у нас что приключится, созываем вече. Буйное оно, и решение его может быть неверно. Да только уж если вече решило - оно и в ответе. Его желание для люда свято. Кто отважится против выступить - нигде не сыщет помощи, ни в ком опоры не найдёт. Кто осмелится восстать против Бога и люда? Если на половцев выступать оружно, надо и в Киеве вече созвать. Люд даст больше воинов, и воины лучше биться будут, помня людской наказ. Будут знать, что не только за бояр да за тебя, княже, животы положат, а и за свои дома, за своих родовичей, за весь люд!

Дума загудела. Бояре перебранивались. Вознёсся голос Склира:

- Не услышь неразумных слов, княже. Вече созвать - власть с ним разделить. Дать люду волю - княжий стол потерять!..

Когда бояре и тысяцкие разошлись, Ярославич дал выход своему горю. Он ходил по светлице, сжимая руками голову, пытаясь придумать выход из чёрного угла, куда его загнали враги, союзники, льстецы, ненавистники, сыновья и сыновцы, братья и бояре, свои и чужие... Что содеять надлежит? Созвать вече - новые силы поднять против степи. Но только ли против степи? И как отважиться на вече? Это, значит, пойти против Коснячко, Жариславичей и многих других бояр. А ведь эти люди - единственные, кто ещё поддерживает князя. Других он сам отвратил от себя. Даже брат Святослав не тот, что прежде. Даже игумен Феодосий и его монахи, даже митрополит отвернулись от него, от князя-клятвопреступника. И ещё приходится не спускать глаз со Святополка, который безустанно подкапывается... "Вече созвать - власть свою разделить", - сказал Склир. Это правда. А сейчас, когда столько ненавистников вокруг, разделить власть, отдать хоть крупицу её - значит вовсе лишиться власти.

- О, пауки, - простонал Ярославич.

Ночью, как только Изяслав забылся в тяжком душном сне, ему приснилось, что он попал в паутину. Он барахтался, но всё больше запутывался. И откуда-то появились Святополк и Жариславичи в личине пауков. Князь хотел закричать, но у него не было голоса. Он хотел ударить их - не поднимались руки. К нему прикоснулись липкие паучьи лапы, страшные рты-клювы впились в его тело, в шею, в голову. И по мере того, как пауки-вампиры иссушали княжье тело, руки Изяслава вытягивались, становились длинными и цепкими, голова сплющивалась и весь он постепенно превращался в паука...