Собрание сочинений. Том 8. 2013–2015 - Юрий Михайлович Поляков

– Нет, сказал – письмо в ЦК напишет!

– Зря вы так, Геннадий Павлович, – попеняла Болотина. – Он у нас председатель Совета ветеранов. И без ног, как Маресьев.

– Очень жаль! Но нельзя жить вчерашним днем, молиться на душегуба, как на икону. Вы согласны, Зоя Дмитриевна? – спросил Гена.

– Не знаю… Жалко стариков. Они до сих пор на Хрущева из-за Сталина злятся. А вы им теперь говорите, что Сталин хуже Гитлера.

– Хорошо, Джугашвили лучше Шикльгрубера! – согласился москвич. – Но только для вас!

– Галантно! – хмыкнула директриса.

– А вы знаете, что Сталин – внебрачный сын Пржевальского? – оживился Илья, страдая от Зоиного невнимания.

– Час от часу не легче! – всплеснула руками Болотина. – Почему тогда не Миклухо-Маклая?

– Потому что Маклай по Кавказу не путешествовал, а Пржевальский путешествовал и даже ночевал как-то в Гори…

– Да, усы в самом деле похожи… – задумалась Мятлева.

– Хватит чушь-то городить! Скажите лучше, где гостя кормить собираетесь?

– У Зелепухина.

– Правильно. Там расстегаи хороши! Ну, всего вам доброго, Геннадий Павлович, просветили! – Елизавета Вторая тяжело встала, словно закончив аудиенцию, даром что к ручке не подпустила.

– Елизавета Михайловна, – охрабрел Скорятин, – разрешите обратиться с нижайшей просьбой!

– Слушаю вас… – насторожилась начальница.

– Прикомандируйте к нам Зою Дмитриевну!

– А это еще зачем?

– Для украшения нашего одинокого мужского дуэта! – брякнул Гена.

– Вот оно как! – Повелительница чуть улыбнулась, оценив остроумие.

– Я не могу! – запротестовала, краснея, Мятлева. – Мне надо… книги на списание…

– Девочки закончат. А ты украсишь одинокий дуэт. Думаю, вы споетесь.

Болотина пошла, держась рукой за бок, к выходу, обернулась, строго посмотрела на подчиненную и сказала:

– Не забудьте, милая, в девять вечера у Геннадия Павловича выступление на районном радио. Пуртов помчался вопросы готовить.

– Я помню…

– Сомневаюсь! – И хлопнула дверью.

Зоя смутилась, а мужчины переглянулись: «Самодержица!» Выждав несколько минут, они вышли на улицу. Безоблачное теплое повечерье вступило в ту золотую пору, когда вся природа до букашки, роющейся в свежей сирени, до эмалевого неба кажутся великодушным даром усталого Бога суетливым и неблагодарным людям. Зеленые чешуйчатые купола за деревьями были похожи на огромные сомкнутые бутоны. Оставалось гадать, какие дивные цветы они явят, раскрывшись на закате.

Водитель еще не приехал.

– А представляете, что тут было, когда все храмы звонили разом? – воскликнул Илья, указывая на колокольни. – Ваши сорок сороков отдыхают.

– Наши сорок сороков уже семьдесят лет отдыхают, – тонко улыбнулся Гена.

– Говорят, церкви скоро снова откроют, – сказала Зоя.

– Открыть-то откроют, а где они столько верующих возьмут? – пожал плечами пропагандист. – Атеизм был бы самой лучшей религией, если бы обещал после смерти хоть что-нибудь, кроме светлой памяти в сердцах товарищей.

– Ты, кстати, обещал рассказать, почему тут столько церквей, – напомнил Скорятин. – Или здесь тоже Пржевальский путешествовал?

– Тебе какую версию – официальную или неофициальную? – ухмыльнулся Колобков.

– Давай сначала официальную.

– Тихославль – город купеческий, люди тут жили солидные, чужаков не любили. Вот каждая улица себе церковь и строила, чтобы без посторонних молиться. Убедительно?

– Не очень.

– Правильно. На самом деле Тихославль до потопа звался Святоградом и был сакральным центром. На каждом шагу капища – Роду, Перуну, Велесу, Мокше, Симарглу, Лелю… Со всей Руси сюда ехали. Пойдем языческую Троицу смотреть – подробнее расскажу. Христиане, когда в силу вошли, по-хитрому действовали: святилища не просто разрушали, а сразу строили на их месте церкви. Дорожка протоптана, веками сюда ходили жертвы богам приносить. Ну а теперь, коль пришли, помолитесь нашему Богу. Очень грамотно с точки зрения агитации и пропаганды! Говорю вам это как заведующий отделом.

– Значит, по той же логике в церквах после революции театры и клубы устраивали?

– Верно, Палыч! В самую точку. И как ты живешь с таким умищем? Дорожка-то протоптана. Раз пришел – заодно спой Интернационал в честь отца Карла, сына его Ленина и Святого Духа классовой борьбы…

– Неужели все так просто?! – вздохнула Мятлева.

– История, Зоя Дмитриевна, это кайло с узором! – Илья свысока глянул на соперника.

Подъехала «Волга». Хмурый Николай Иванович, пока усаживались, объяснил, что менял пробитое колесо, а потом весь недолгий путь бурчал про гадов, бросающих на дороге колюще-режущие предметы.

20. У Зелепухина

– Справедливейший, жрать пойдешь? – спросил Дочкин, забежав к шефу, и от его пиджака в кабинете запахло старой кожей.

– Не хочу, у меня после вчерашних голубцов до сих пор изжога, – отозвался Гена.

– Это потому, что ты не продезинфицировался.

– Пожалуй…

– Ну что, «Клептократию» ставим?

– Пока нет. Опасно.

– Прав как всегда! Может, по граммульке?

– После планерки.

– Слушаю и повинуюсь, о предосторожнейший! Точно не обедаешь?

– Не хочу перебивать аппетит. У меня вечером ресторан… вроде бы.

– А я пойду – закушу сальмонеллу кишечной палочкой…

Жора с интересом, словно в первый раз, оглядел большой кабинет начальствующего друга, задержался взглядом на рейке с гвоздиками, чему-то незаметно улыбнулся и вышел вон.

«Странно… Куда исчезают слова?» – глядя ему вслед, подумал Скорятин. – В детстве он слышал постоянно: «Гена, не перебивай аппетит!» «Гена, положи печенье на место!» «Гена, не подходи к варенью, перебьешь аппетит!» Этот самый аппетит казался беззащитным пресмыкающимся, которому легко можно перебить спинной хрящик – и тогда наступит голодная смерть. Теперь про аппетит никто и не вспоминает. Даже не слышно, чтобы какая-нибудь мамаша крикнула ребенку, уплетающему вредную сладость: «Брось! Перебьешь аппетит!»

Может, взять Алису в посольство? Вечернее платье у нее наверняка есть. Ему хотелось поговорить с ней о будущем торжественно, не в постели, после слаженных содроганий, когда падаешь навзничь в сонной расслабленности и бормочешь нежную чушь, похожую на кошачье мурлыканье. Нет, это не лучшее время для перепланировки судьбы. К тому же, стравив похоть, Гена остывал, смотрел на Алису строже, замечая жесткие морщины у глаз, вялость груди, и кривился от ее громкого прилавочного смеха. Но проходило несколько дней без объятий, и Скорятин снова начинал размышлять о ней как о своей окончательной женщине. Однажды после командировки он пытался завести речь об этом в «Меховом раю», за кофе, но не пошло: шубы, висевшие вокруг, казались толпой соглядатаев и наушников, ловивших каждое слово. Мнительный стал! Нет, такой разговор лучше затеять в ресторане, неподалеку от ее дома, чтобы потом, если Валерик на тренировке, заскочить на часок и совпасть на широкой Алисиной постели. Там возле метро есть несколько вполне приличных заведений: «Сулико», «Насреддин», «Дрова», «Сытый дракон», «Супер-пельмень», «Ирландский паб»… Но всех лучше, конечно, таверна «Метохия». Ее держит серб Слободан и каждому гостю предлагает бесплатно выпить за смерть косоваров, которые сожгли его дом под Приштиной. Да, ресторанов теперь много, до черта, везде, всюду, по всей стране, в каждой подворотне,