Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

в 1801 году. В том же году гражданин Дюпуарье предложил ей последнюю связь. Она отговорила его в жалостливой записке, которая подытоживает трагедию многих старых актрис: «Вероятно, ваша память все еще помнит меня блестящей, молодой и окруженной всем моим престижем. Вы должны пересмотреть свои представления. Я плохо вижу, плохо слышу, у меня больше нет зубов, мое лицо покрыто морщинами, моя высохшая кожа едва прикрывает мой слабый каркас».32 Он все же пришел, и они утешали друг друга, вспоминая молодость. Она умерла в 1803 году, упав с кровати.

Она давно пережила классическую трагическую драму, величайший выразитель которой в XVIII веке, Вольтер, провозгласил ее верховным интерпретатором. Парижская публика, преимущественно среднего класса, была пресыщена рифмованными речами принцев, принцесс, священников и королей; величественные александрины Корнеля и Расина, помпезно марширующие на шести ногах, казались теперь символом аристократической жизни; но разве в истории были только дворяне? Да, конечно, Мольер показывал других, но это было в комедии; разве не было трагедий, глубоких испытаний и благородных чувств в домах и сердцах людей без родословной? Дидро считал, что пришло время для драм буржуазии. И если дворянство сторонилось сентиментальности и требовало, чтобы эмоции носили величественную маску, то новая драма, по мнению Дидро, должна раскрепостить чувства и не стыдиться доводить зрителей до платочков и слез. Поэтому он и некоторые другие после него писали drames larmoyants — плачущие пьесы. Более того, некоторые из новых драматургов не только изображали и возвышали жизнь среднего класса, они нападали на дворянство, духовенство, наконец, даже на правительство — его коррупцию, налоги, роскошь и расточительство; они не просто обличали деспотизм и фанатизм (это хорошо делал Вольтер), они восхваляли республики и демократию; и эти отрывки аплодировали с особой теплотой.33 Французская сцена присоединилась к сотне других сил, готовивших революцию.

IV. МАРМОНТЕЛЬ

«Авторы есть везде, — писал Гораций Уолпол из Парижа в 1765 году, — и они «хуже, чем их собственные сочинения, что я не считаю комплиментом ни тому, ни другому».34 Конечно, в литературном отношении этот век не мог сравниться ни с эпохой Мольера и Расина, ни с эпохой Гюго, Флобера и Бальзака; в этот короткий период между 1757 и 1774 годами мы имеем в качестве памятных авторов только Руссо и Мармонтеля, живые угольки огня Вольтера и тайное, неопубликованное буйство Дидро. Мужчины и женщины так интенсивно предавались беседам, что их ум истощался еще до того, как они брались за чернила. Аристократический лоск вышел из печати; на сцену вышли философия, экономика и политика; содержание теперь доминировало над формой. Даже поэзия склонялась к пропаганде; «Les Saisons» Сен-Ламбера (1769) подражал Джеймсу Томсону, но осуждал фанатизм и роскошь без времени года и, подобно Лиру, думал о зиме в терминах ледяных порывов, свистящих над лачугами бедняков.

Жан-Франсуа Мармонтель был обязан своим ростом проницательности, женщинам и Вольтеру. Он родился в 1723 году, а в старости написал милые «Записки отпрыска» (1804), которые дают нам нежную картину его детства и юности. Хотя он стал скептиком и почти идолопоклонником Вольтера, он не мог не сказать ничего хорошего о благочестивых людях, которые его воспитали, и о добрых и преданных иезуитах, которые дали ему образование. Он так полюбил их, что принял постриг, стремился вступить в их орден и преподавал в их колледжах в Клермоне и Тулузе. Но, как и многие другие воспитанники иезуитов, он улетел на ветрах просвещения и потерял, по крайней мере, свою интеллектуальную девственность. В 1743 году он подарил стихи Вольтеру, которому они так понравились, что он послал Мармонтелю комплект своих произведений, исправленных его собственной рукой. Молодой поэт хранил их как священную реликвию и отказался от всяких мыслей о карьере священника. Два года спустя Вольтер обеспечил ему место в Париже и свободный вход в Театр Франсе; более того, по скрытой доброте своего родительского бездетного сердца Вольтер продал стихи Мармонтеля, а вырученные деньги послал ему. В 1747 году пьеса Мармонтеля «Дени ле Тиран» («Дионисий»), посвященная Вольтеру, была принята и поставлена; она имела успех, превосходящий все его надежды; «в один день я стал знаменит и богат».35 Вскоре он уже был второстепенным львом в салонах; он пировал на ужинах, платил остроумием и нашел путь в постель Клерона.

Вторая пьеса, «Аристомен», принесла ему еще больше денег, друзей и любовниц. На собраниях мадам де Тенсин он встретил Фонтенеля, Монтескье, Гельвеция, Мариво; за столом барона д'Ольбаха он услышал Дидро, Руссо и Гримма. Ведомый женщинами, он пробивал себе дорогу в мир. Восхваляя Людовика XV в умных стихах, он был принят при дворе. Помпадур была очарована его красивым лицом и цветущей молодостью; она уговорила брата нанять его секретарем, а в 1758 году назначила редактором официального журнала Mercure de France. Он написал либретто для Рамо и статьи для «Энциклопедии». Он так понравился мадам Жеффрен, что она предложила ему уютную квартиру в своем доме, где он оставался в течение десяти лет в качестве платного гостя.

В «Меркюр» он поместил (1753–60) серию «Нравственных рассказов» (Contes moraux), которые вознесли это периодическое издание в литературу. Ex uno judice omnes. Солиман II, устав от турецких удовольствий, просит трех европейских красавиц. Первая сопротивляется месяц, уступает неделю, а затем откладывается в сторону. Другая прекрасно поет, но ее разговор усыпляет. Роксалана не просто сопротивляется, она поносит султана как развратника и преступника. «Ты забыла, кто я и кто ты?» — кричит он. Роксалана: «Ты могущественен, я прекрасна, так что мы квиты». Она не отличается необыкновенной красотой, но у нее ретроузкий нос, и это ошеломляет Солимана. Он пробует все средства, чтобы сломить ее сопротивление, но безуспешно. Он угрожает убить ее, она предлагает избавить его от этой проблемы, покончив с собой. Он оскорбляет ее, она оскорбляет его еще сильнее. Но при этом она говорит ему, что он красив и что ему нужно только ее руководство, чтобы стать таким же прекрасным, как француз. Он оскорблен и доволен. Наконец он женится на ней и делает ее своей королевой. Во время церемонии он спрашивает себя: «Возможно ли, чтобы маленький вздернутый носик ниспроверг законы империи?»36 Мораль Мармонтеля: именно мелочи становятся причиной великих событий, и если бы мы знали эти тайные мелочи, то полностью пересмотрели бы