Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

брачные обеты; мы слишком мало слышим о тех, кого не могла сделать неверными даже неверность. Мадемуазель Кроза, обрученная в двенадцать лет с будущим герцогом де Шуазелем, терпеливо переносила его увлечение честолюбивой сестрой; она сопровождала его в изгнании, и даже искушенный Уолпол почитал ее как святую. Герцогиня де Ришелье продолжала любить своего мужа, несмотря на все его измены, и была благодарна судьбе за то, что та позволила ей умереть в его объятиях.8

Извращения, порнография и проституция продолжались. Французский закон требовал смертной казни за содомию, и в 1750 году на площади де Грев были сожжены два педераста;9 Но обычно закон игнорировал добровольные и частные гомосексуальные акты между взрослыми людьми.10 Экономическая мораль была тогда такой же, как и сейчас; обратите внимание на отрывок из «Эмиля» Руссо 11 (1762) о фальсификации пищи и напитков. Политическая мораль была тогда такой же, как и сейчас; было много преданных государственных служащих (Малешерб, Тюрго, Неккер), но также много тех, кто получал свои должности благодаря деньгам или связям и возмещал себе убытки, находясь на посту, выходя за рамки буквы закона. Многие праздные дворяне роскошно жили на крови своих крестьян; но общественная и частная благотворительность была нарасхват.

В целом французы XVIII века были добродушным народом, несмотря на кодекс сексуальной этики, который своей откровенностью нарушал христианские нормы. Посмотрите на карьеру Руссо, сколько людей приходили к нему на помощь и утешали его, несмотря на то, что угодить ему было трудно; и часто эти отзывчивые души принадлежали к той аристократии, которую он поносил. Рыцарство угасло в отношении мужчин к женщинам, но сохранилось в поведении французских офицеров по отношению к военным пленникам своего сословия. Раздражительный и враждебный Смоллетт, путешествуя по Франции в 1764 году, писал: «Я уважаю французских офицеров в особенности за их галантность и доблесть, и особенно за ту великодушную гуманность, которую они испытывают к своим врагам, даже среди ужасов войны».12 Гойя изобразил, но, возможно, преувеличил, жестокость французских солдат по отношению к испанским простолюдинам во время наполеоновских войн. Конечно, французы могли быть бессердечно жестокими, предположительно потому, что были приучены к жестокости войной и уголовным кодексом. Они были неспокойны, устраивали драки с поножовщиной в колледжах и уличные беспорядки, заменявшие выборы. Они были импульсивны и бросались в добро или зло, не теряя времени на раздумья. Они были шовинистами, которые не могли понять, почему остальной мир настолько варварский, что говорит на любом другом языке, кроме французского. Мадам Дени отказывалась учить английское слово «хлеб» — «Почему они все не могут говорить «боль»?13 Пожалуй, больше, чем любой другой народ, они любили славу. Скоро они будут умирать тысячами с криками «Vive l' Empereur!».

Конечно, французы были верхом воспитанности. Обычаи вежливости, установленные при Людовике XIV, были запятнаны лицемерием, цинизмом и поверхностностью, но по сути своей они сохранились и придали жизни образованных классов изящество, с которым сегодня не может соперничать ни одно общество. «Французы так вежливы, так любезны, — говорит Казанова, — что к ним сразу тянет», но добавляет, что никогда не сможет им доверять.14

Они превосходили всех в чистоте; у француженок это стало одной из кардинальных добродетелей, которую они соблюдали до самой смерти. А быть опрятно одетой было частью хороших манер. Мужчины и женщины при дворе иногда грешили против хорошего вкуса, надевая на себя обширные украшения или экстравагантные прически. Мужчины носили волосы в виде косы, которую маршал де Сакс осуждал как опасную на войне, дающую врагу ручку; и они пудрили волосы так же тщательно, как и их дамы. Женщины поднимали волосы так высоко, что боялись танцевать, чтобы не загореться от люстр. Один немецкий посетитель подсчитал, что подбородок французской дамы находится ровно посередине между ее ногами и верхней частью волос.15 Парикмахеры делали состояния, часто меняя прически. Чистота не распространялась на женские волосы, так как на их укладку уходили часы, и все, кроме самых причудливых женщин, сохраняли одну и ту же прическу в течение нескольких дней, не тревожа ее расческой. Некоторые дамы носили с собой граттуары из слоновой кости, серебра или золота, чтобы почесывать голову с пикантным изяществом.

Макияж лица был таким же сложным, как и сейчас. Леопольд Моцарт писал своей жене из Парижа в 1763 году: «Ты спрашиваешь, красивы ли парижские дамы. Как можно сказать, когда они раскрашены, как нюрнбергские куклы, и так изуродованы этим отвратительным трюком, что глаз честного немца не может отличить от природы красивую женщину, когда он ее видит?»16 Женщины носили с собой косметику и обновляли цвет лица на публике так же беззастенчиво, как и сегодня. Мадам де Монако приводила себя в порядок перед тем, как отправиться на гильотину. Трупы, как и в наше время, гримировали, пудрили и приводили в порядок. Женское платье представляло собой сложную смесь приглашений и препятствий: низкое декольте, кружевные лифы, гипнотизирующие драгоценные камни, широкие юбки и туфли на высоком каблуке, обычно из льна или шелка. Бюффон, Руссо и другие протестовали против корсетов, но они оставались в моде, пока Революция не отменила их.

Разнообразие и веселье светской жизни были одной из достопримечательностей Парижа. В кафе Procope, La Régence и Gradot развлекались интеллектуалы и бунтари, горожане и женщины, а в салонах блистали светила литературы, музыки и искусства. Родовитые и богатые лорды поддерживали танцы в Версале и Париже ужинами, приемами и балами. В высших слоях общества к искусству относились еда и беседы. Французская кухня была предметом зависти всей Европы. Французское остроумие достигло той утонченности, когда все темы становились тонкими, а скука затуманивала блеск. Во второй половине XVIII века искусство беседы пришло в упадок; декламация перегрела его, ораторы опередили слушателей, а остроумие подешевело из-за своего изобилия и небрежных укусов. Вольтер, который сам умел жалить, напомнил Парижу, что остроумие без вежливости — это грубость;17 А Ла Шалотэ считал, что «вкус к умничанию… изгнал из салонов науку и истинную образованность».18

In the parks — which were neatly groomed and alive with statuary — people strolled at their ease, or followed their children or their dogs, and gay blades pursued damsels skilled in vain retreat. Сады Тюильри тогда были, пожалуй, красивее, чем сейчас. Выслушайте мадам Виже-Лебрен:

В те времена Опера находилась совсем рядом, на границе с Пале-Роялем. Летом представление заканчивалось в