Химеры просыпаются ночью - Райво Штулберг

— Может быть, еще кто-то со мной захочет…

— Стоп-стоп-стоп! — оборвал его Митин. — Ты хочешь все бросить и в Зону? А как же наша работа? Как же группа?

— Работа и группа никуда не денутся, — спокойно ответил Михеев, — на благо группы и стараемся. После возвращения у нас будет куча артефактов с самыми замечательными свойствами и вполне легально. Ручаюсь, загадок не на одну нашу группу и не на одну жизнь хватит.

Мартинсон усмехнулся:

— Не думаешь ли ты, что там только и делают, что ходят да артефакты собирают? Не все так просто, друг мой. Лучше не спрашивай, как мне удалось протащить хотя бы один образец через оцепление, а ты в облаках витаешь и хочешь припереть сюда целый вагон?

— А что, — пожал плечами Митин, — наглость города, говорят, берет. Сделаем запрос куда надо, что так мол и так — просим содействия в организации научной экспедиции с целью добычи образцов аномального происхождения… И все такое.

— Я думал, что ты просто наивен, а ты, братец, и вовсе дурень, — охладил его пыл Мартинсон, — за периметр не то, что артефакт, иголку не пронести. Даже одежду сжигали, чтоб не просочилось чего сюда, а за попытку протащить артефакт — расстрел на месте. Не шучу. Там, братец, законы военного времени.

— Ну а если по разрешению все-таки?

— Не дадут. И не пытайся даже. А то и чего неладное почуют, меня таскать начнут по всяким кругам ада.

— Да неужели же, — Михеев даже привскочил от возмущения, — неужели же никому ничего не надо, никому не интересно, что там творится и как вообще…

— Интересно, — сказал Мартинсон, — если так горишь желанием помочь человечеству — дуй научным добровольцем, будешь там в железных коробках сидеть посреди поля, артефакты изучать. Бог даст — живым вернешься. И даже не инвалидом.

— А чего это — инвалидом? — насторожился Михеев.

— А то. Руку или ногу вырвет запросто. И скажешь потом, что слава Богу, легко отделался.

— Да ну, а скафандры, детекторы, ты говорил, появились…

— Я тебя уговаривать не стану, я не Митин. Я себя помню: когда загорелся Зоной, из меня эту мысль каленым железом не выжечь было. Так вот и тебе ничего не скажу больше. Хочешь — давай, иди туда.

— Я, вообще-то, думал, мы все втроем туда двинем.

— Да, — всполошился Митин, — если уж и отправляться, то всем вместе. Уж там что-нибудь придумаем.

— Не-е-е, — протянул Мартинсон, — я пас, я пас. Я не самоубийца и не горю жаждой адреналина. Годы, знаете ли, не те уже.

Михеев, похоже, понял, что с этой стороны поддержки ждать не приходится, и перешел в наступление на Митина.

— Ну что, коллега, ветеран наш не желает больше возвращаться на поля былых сражений. Может, тряхнем стариной?

Митин вздохнул:

— Мне кажется, ветеран как раз прав.

— Так что, тоже пас?

— Ты хочешь, чтобы я тебе вот прямо сейчас выдал ответ: хочу ли я рисковать своей головой или еще не готов?

— Можно не прямо сейчас, можно подумать, — согласился Михеев.

— Вот наконец-то — рациональное зерно во всей твоей сегодняшней речи.

— Рациональнее некуда. Я согласен хоть сейчас, хоть не заходя домой — вот прямо в чем есть — туда.

— Не сомневаюсь. Только ты уже наверняка все обдумал, у тебя время было. А я не готов, как ты говоришь, не заходя домой.

— Так а чего ждать-то? Жену предупреждать не надо, с детьми прощаться тоже.

— Типун тебе. Скажешь тоже — прощаться.

— Ладно. А сколько тебе надо, чтоб решился?

— Или не решился, — поправил Митин.

— Думаю, ты все-таки не устоишь, — подмигнул Михеев, — такой шанс… А ты ученый до мозга костей. Сам подумай: когда еще выдастся случай? Пока там работы — поле невспаханное…

— … на котором тебя похоронят, — сыронизировал Мартинсон.

Михеев пропустил эти слова мимо ушей, но продолжил:

— Давай, давай, подадим запрос, нас двоих отправят скорее, чем меня одного. Все Нобелевки расхватают, пока думать будешь.

— А ты, гляжу, до Нобелевок охоч, — заметил Мартинсон.

Митин ничего не отвечал. Конечно, он в некоторой степени лукавил: уже не раз задумывался он над возможностью самому поехать в Зону и на месте увидеть все те чудеса, о которых рассказывал Мартинсон. Но, судя по этим же рассказам, место насколько интересное, настолько и опасное. Здравое чувство самосохранения вопило: «Стой! Что ты делаешь? Тебе не вернуться оттуда, как не возвращаются с войны!» Зуд ученого же приказывал: «Иди. Иди и не оглядывайся. Ты всю жизнь оглядывался на ученый совет, на кафедру… Пришла пора сделать решительный шаг и доказать всем, а себе — прежде всего — что ты способен на Поступок».

Дело, конечно, было не в открытии и премии, не в каком-то уникальном явлении, которое назовут его именем (хотя, какой-нибудь «эффект Митина-Михеева», а еще лучше — «Митина-Мартинсона-Михеева» — это звучит…). Честолюбивых планов у него почти не было. Главное — это все-таки попытаться сделать что-то свое, принять решение — и сделать так, как считаешь нужным. А потом забыть обо всем и по уши погрузиться в работу — самозабвенно, до последней клеточки себя. По крайней мере, ни от кого не придется прятаться, утаивать свои исследования. Да и возможностей на месте, наверняка, больше будет. Натурного материала, опять же, хватит с лихвой.

— Надо подумать, — сказал он, наконец, — с кондачка такие вопросы точно не решаются.

— Да что тут думать!.. — начал было Михеев, почувствовав победу.

— Надо подумать, — отрезал Митин и отвернулся к компьютеру, давая знать, что вопрос на сегодня исчерпан.

— Боги, боги, с кем я работаю! Я работаю с камикадзе, — Мартинсон картинно воздел руки к небу.

Конечно, он забыл, как сам рвался туда, в периметр, обнесенный колючей проволокой, и ничто на свете не смогло бы остановить его полтора года назад.

Митин не спал всю ночь. Ворочался и взвешивал все «за», все «против». Конечно, он понимал, что — сколько бы ни сложить на ту или иную чашу весов каких бы там ни было аргументов — все они вместе взятые не перевесят одного-единственного довода — надо. А ему в Зону именно было надо. Пока отчетливо не мог сказать даже себе, зачем. Но отчего-то имелась крепкая убежденность в необходимости участия в экспедиции. И можно было думать не одну ночь, пытаясь привести мысли к некоему разумному общему знаменателю, подытожить и вынести вердикт. Но Митин не стал делать ничего подобного. Он знал, что, если откажется, отступится на этот раз, то второго уже не случиться и потом он себе такого малодушия не простит.

Как бы там ни было, а уже через два дня Михеев воодушевленно писал служебное письмо на имя научного руководителя, где в красках расписал рвение послужить родной науке, необходимость изучения аномальных образований на территории зоны экологической катастрофы… Мартинсон только покачал головой, прочитав столь проникновенную цидулю. Ничего не сказал, положил бумагу на стол и пошел к столу — заваривать кофе.

— Завидуешь, небось? — съехидничал Михеев.

Мартинсон ничего не ответил.

А Митин видел, что за бравадой товарища стоит неуверенность в правильности этого поступка.

— Да ладно, пока можно и отказаться, бумага вот, только на нашем столе… — сказал он Михееву.

Тот встрепенулся:

— Ты о чем это? В попятную, что ли?

«А, может, и не сомневается», — подумал Митин.

Он стоял на пригорке, сгущались сумерки. Черные силуэты деревьев проглядывались сквозь плотный зеленоватый туман, закатное небо неестественно багровело пожаром. С веток свисали страшные ошметки черной паутины. А он пришел сюда за образцами, но обратной дороги не было, и он знал об этом, когда шел сюда. Но хотел увидеть все своими глазами, чтобы поверить. Это поле, настоящее поле артефактов. Студенистые вибрирующие комочки, тускло светящиеся изнутри мертвенным, землисто-серым.

Заработали включаемые по порядку приборы, засветились индикаторы. Митин принялся торопливо считывать показания. Нужно было успеть, они близко. Далеко оторваться не получилось, так что времени совсем мало.

Так, пятнадцать, тут пятьдесят. Здесь два-дробь-три, сем, еще раз семь. А вот это уже интересно: целых пятьдесят единиц…

И вдруг они появились. Рык и утробные хрипы послышались за спиной. Но надо успеть еще, еще хотя бы немного. Он так близко стоит к разгадке. Пусть об этом не узнает никто, пусть его растерзанный труп сохранит тайну этого поля, но сам он должен — знать.

Митин оглянулся. Из тумана в багровых отблесках неба медленно, враскачку, выходили они. Фигуры людей с хоботами. Бежать! Нет, все равно теперь никуда не скрыться. Надо продолжать работать.

И Митин пробудился — будто от толчка. В окно ровно светила луна. И нет никаких людей с хоботами, нет черного поля с тусклыми огоньками.

Нервы сдают. Слишком много он думает об этом. Еще немного ожидания — и наверняка откажется ото всей затеи.