Игра в безумие. Прощай,сестра. Изверг - Жан-Пьер Конти

Через пять минут автомобиль, который вспугнули парни, выехал из-за угла, снова притормозил и остановился. Памела подошла ближе.

— Мистер Гилузо?

— Вы, конечно, Памела. — Нагнувшись, тот распахнул дверцу. Памела села, машина тронулась.

— Я представляла вас совершенно иначе.

Мужчина искоса взглянул на нее.

— И я вас тоже. По крайней мере, пока.

— Странно, вы не горбун.

— Горбун?

— Да это так, просто шутка. — И тут, почувствовав, что сзади кто-то есть, оглянулась. — У нас компания? Куда едем?

— Почему вы не пришли одна?

Снова повернувшись к водителю, не заметила вату, которую кто-то сзади плотно прижал ей к лицу.

Глава XX

Страницы дневника

Суббота, 23 июля.

Почему человек бывает разочарован, когда исполняется его желание, почему это его совсем не радует? Я искал ответа у Мэтра, но не нашел. Но, конечно, он тоже знал разочарования, радости, обращенные в прах, лучше, чем кто-либо из живущих на этом свете.

Памела… Я перечитал все то, что написал о ней лишь два дня назад. «Она понимает высокие материи, умеет подняться над суетой, жаждет общности душ…» и тому подобное. Все не то, не то. Она оказалась воплощенной ограниченностью, обычной современной пустышкой.

Слушаю часть ленты, которую мы записали. Пленками занимается Бонни. Она просто купается в этом. Не могу сказать, что и я наслаждаюсь, но отдаю ей должное. В известном смысле ограниченность Памелы нас оправдывает.

Мы все приготовили. Привязали ее как надо. Приведу только часть ленты, всего там гораздо больше.

Дракула: — Ты должна понять, Памела, с нами ты начнешь совершенно новое существование. Вступишь в иной мир, которого ты раньше не знала.

Памела: — Да кончайте вы эту ерунду. Если хочется извращенного секса — давайте.

Бонни: — Видишь? Дай мне, я…

Дракула: — Нет, Бонни.

Памела: — Что это? Что вы собрались со мной делать?

Дракула: — Памела, я хочу, чтобы ты поняла…

Памела: — Я не лесбиянка, но ничего, можно попробовать.

Дракула: — Послушай. Наслаждение, которого хотим мы с Бонни, — не сексуальное, хотя в нем может быть и секс. Это божественное наслаждение. Попытайся это понять. Можешь представить, что, подвергшись мукам, ты способна вознестись в иные сферы бытия, в сферы высшего измерения? Можешь ты представить возвышенную радость, когда сон становится реальностью? Помнишь, я в письме об этом спрашивал.

Памела: — Помню.

Дракула: — Скажи мне, в чем главная, самая прекрасная мечта?

Памела: — Откуда я знаю… Чтобы могла пойти на осенний показ мод Ива Сен-Лорана и могла заказать любое платье, которое захочу. Переспать на яхте с мужчиной, который окажется миллионером и подарит мне потом эту яхту.

Дракула: — И это все?

Памела: — Я бы лучше соображала, если бы вы развязали меня.

Дракула: — И ничего больше, ничего выше?

Памела: — Не знаю, что вы хотите от меня услышать.

Дракула: — Дело не в том, что мы хотим от тебя услышать, а в том, что ты хочешь сказать. Я тебе кое-что открою. Я — граф Дракула. А она — Бонни Паркер.

Памела: — Вы ненормальные. (Вопль.) Что она делает, пусть оставит меня в покое! О-о-о!

Бонни: — Бонни любит кровь, понятно? Кровь ее волнует. Я поцелую ее, эту ужасную рану.

Памела: — Убирайся. Пожалуйста, пусть она меня не трогает.

Дракула: — Оставь ее.

Бонни: — Тоща зачем мы здесь?

Дракула: — Нет, нет. Памела, ты не понимаешь, что означает болевой предел? Его испытывают атлеты, и те, кто в состоянии его преодолеть, приходят в мир, где боль не существует. Разве это только представление, что можно одолеть боль? Ведь атлеты превращают это представление в действительность. Вот и мы пытается сделать то же. Когда боль становится наслаждением и наслаждение — болью? Принимай это все как игру, а себя представляй игроком.

Памела: — О Господи Боже, спаси меня! (Шум; со связанными ногами она пыталась добраться к дверям, грохот падения).

Дракула: — Ну, ты уже понимаешь? Я твой господин. Я приказываю, ты должна подчиняться.

Памела: — Только потому, что ты мне связал ноги, мерзавец.

Дракула: — Детали не важны, важен сам факт. Тебе достаточно представить себя рабыней…

Бонни: — Ну хватит. Давай что-то делать.

Дракула: — Нет, ты не понимаешь. Памела, преклони колени. Целуй мне ноги.

Последние слова я произнес размеренно, как добрый господин своему слуге. Ответом мне был поток мерзких оскорблений, которые я приводить не буду. Вообще не буду. То, что происходило потом, меня возбуждало и отталкивало, но я был разочарован. Игра должна была быть Вещью в себе, некоей самоценной действительностью. Но не вышло…

Примечание.

Я уже писал, что в том, что мы делали, был и секс, но его из Игры следует исключить. Что мы с ней проделывали в этом случае? Не помню.

Магнитофон. Вот в чем ошибка. Правда, Бонни так не думает, непрерывно слушает ленту и млеет от удовольствия. Но больше я не позволю. Меня пугает то, что звучит с ленты. Это не та правда, которой я ожидал.

Бонни. Как она кровожадна. Мои цели — чистота души, идеальные связи, ее — резать и истязать. Когда-то и я хотел того же? Да, но я хотел большего. Бонни ищет только удовлетворения для себя, а не идеальную Игру. Это недопустимо. С этим нужно кончать.

Вчера вечером она смеялась надо мной, спрашивая, почему Дракула забыл свою роль вампира. Но меня волнует Игра, ее абстрактное совершенство. Я не люблю запаха крови.

Все это я пишу на другой день, в субботу, в состоянии глубокой депрессии. Не уверен в своих идеях и желаниях, и не знаю, стоит ли продолжать. То, что я совершил, — зло с обычной точки зрения. Но какие критерии здесь нужны? Мэтр говорит: «Все „дурные“ поступки вызваны чувством самосохранения, или, еще точнее, ожиданием удовольствия и стремлением избежать наказания, боли; и такие мотивы не могут считаться злом».

Или он же об одиноком существе, что скрывает свои мысли и живет в норе своего воображения: «Время от времени он мстит за то, что вынужден скрывать свои чувства, за свою вынужденную изоляцию. И выходит из своей норы, ужасный с виду, и слова его и дела вдруг взорвутся во всю мочь и, возможно, погубят его самого. Так же живу и я…»

Я — этот одинокий скрытный человек, я — Фридрих Ницше. А вы там, снаружи, вы все остальные, не скрываетесь ли и вы в своих норах?

Глава XXI

Конец пятницы

В двенадцатом часу кто-то позвонил в дверь. Нора взглянула на мужа.

— Это он.

Бригадный генерал решал кроссворд в «Таймс». В ответ на ее слова вяло взмахнул рукой, словно это могло выключить звонок.

— Наверняка хочет устроить скандал. Ты должен от него как-нибудь избавиться.

— Не знаю…

— Чарлз, но неужели должна идти я?

Снова задребезжал звонок.

— Не знаю, что мне ему сказать…

— Да просто пошли его прочь.

Под дверью стоял Поль Вэйн.

— Надо же, — с наигранным удивлением произнес генерал. — Это ты, Поль…

Зять насупился.

— Как там погода? — Генерал вышел на крыльцо, взглянул на звезды. — Дивная ночь. Как дела, Поль, дорогой?

— Элис у вас?

Генерал только тут заметил, что Поль нетрезв. Внешне это не бросалось в глаза — чуть растрепанные волосы, нечищенная обувь, странный взгляд, — но человек, который перевидал столько пьяных, как генерал, не испытывал ни малейших сомнений.

— Элис, — протянул он, словно речь шла о какой-то странной зверушке. — Ты ищешь Элис…

— Вы не хотите меня впустить?

— Ну что ты, Поль. Я только…

Они уже стояли в прихожей. Открылись двери в салон, на пороге появилась Нора, решительно шагнувшая в их сторону.

— Что тебе надо?

— Лишь узнать, тут ли Элис. Хочу поговорить с ней.

Покосившись на лестницу, словно прикидывая возможность преградить ему путь своим телом, Нора неохотно сказала:

— Ну, не будем же мы разговаривать в дверях.

Генерал зашагал за ними, донельзя счастливый, что вместо него решать приходится другим.

— Выпьем по капельке? — предложил он.

Поль предложение проигнорировал.

— Значит, Элис у вас.

— Она легла. Приняла снотворное. Будить ее я не дам. — Нора грозно придвинулась к Полю, сразу став словно выше ростом. — Элис ушла от тебя навсегда. Судя по ее рассказу, я этому не удивляюсь.

— Вы что имеете в виду?

— Школьницы… — Нора демонстративно отвернулась. — А теперь ты опять впутался в грязное дело. Полагаю, она слишком долго терпела…

Поль поднял руку. Нора, отшатнувшись, тихонько вскрикнула. Генерал, подскочив, схватил его.

— Вот что, Поль, я тебя прошу…

— Пустите меня, вы что, с ума сошли? — Он вырвал руку. — Я хочу говорить со своей женой.

— Элис спит. Я тебе запрещаю. — Нора решительно загородила дверь. — Если хочешь что-то сказать, — напиши ей. Или позвони. Только сомневаюсь, что она будет тебя слушать.