День цветения - Ярослава Кузнецова

Это — мой дом, здесь лежали трупы моих родных, а на втором этаже они жили, моя семья, сам-ближние, ближние…

— Погоди, — брови его жалобно вздернулись, — Сейчас. Мы договоримся.

Раз, два — нету. Спокойно. Он же — эмпат. Сдерживайся. Нет его вины, он не хотел оскорбить память мертвых.

— Мне они нужны, — говорил постоялец, — Я обязан… заботиться о них. Заботиться, да. Я не могу их выгнать.

Почему сразу — выгнать?

— Сам подумай: туда — нельзя, здесь — нельзя… Ну — где? Ну — куда?

— Куда хочешь! — не выдержав, я повысил голос. Старые хлевы, третий этаж, где раньше были мастерские, бывшая кухня, наконец — места ему мало! Загон ему строй! — Куда хочешь! К едрене матери!

Иргиаро сморгнул:

— К едрене матери? А-а… это — на юг, а потом — направо…

— Что?

Какой юг? Какое направо? Он что, издевается надо мной?!.

— Ну, как увидишь море — направо. Каор Энен.

К едрене матери — в Каор Энен? Интересно, кто же тогда эта самая мать? Не иначе, помощница Косорукого, Лапушка — здоровенная бабища с примесью ингской крови…

Он — эмпат. Напряжение спало, и он разулыбался.

Он немножко играет. Любительски. Масочка маленького и глупого. Вот только меня такими вещами не проймешь.

— Ладно, Иргиаро. Малое поощрение, — как говаривал последний мой Учитель, — А коз, будь добр, все-таки убери. Даю тебе сутки.

Жалостливая рожица — бровки домиком, собачий взгляд.

Иллюстрация к Игровке: я сам не могу, сделай все за меня, большой дядя.

Щас. Побежал.

Пойдем, девочка.

Мы оставили его размышлять в зале. Я прихватил обе сумки, вызвав фырканье Йерр.

Брось, девочка, идти недалеко.

Мы плохо носим вещи?

Ты отлично носишь вещи, просто я тоже хочу их потаскать. Проверить форму.

Йерр дернула плечом.

Я понимаю, парень обустроился, обжился. Он никак не рассчитывал, что вернется хозяин. Что хозяин начнет топать ногами. Но всему есть предел. И моему терпению тоже.

Вот и наше новое жилье.

Пристроил в углу сумки и дорожный мешок, вытащил жаровню. Остается только запастись дровами. Насчет еды я не беспокоюсь — накупил достаточно. Хлеб, сыр, немного масла, крупа. Мало ли, что будет дальше…

Я дам им сутки. Ему и Маленькой Марантине. И этому их Большому Человеку. Интересно, кстати, кто этот Большой Человек? Не инг ли Имори? По крайней мере, он в Треверргаре самый здоровенный. И характер у него подходящий для нянюшки при великовозрастных чадах.

Я дам им сутки. Я не пойду в Треверргар сегодня ночью. Паучий племянник получит фору. Плевать.

Я дам им сутки.

Стуро Иргиаро по прозвищу Мотылек

— Еще одна смерть? — я опустил руки, — Пропасть! Альса, это уже не случайность.

Она вздохнула:

— Само собой. Я даже подумала, не обратиться ли в самом деле к нашему с тобой некроманту? Оба дядюшки, мне кажется, знали убийцу. Но некромант откажет. Он у нас обстоятельный, не для денег работает. Да и не верю я в вызывание душ, если честно.

Да-а, вот уж чего я не ожидал, так это подобных новостей. Не ко времени я тут со своими козами. Альса передвинула кувшин с вином поближе к огню.

— Отец очень расстроен. По настоящему жаль только его, а дядюшки… Один алкоголик, другой язва ходячая, да простит меня Единый. Им, вообще-то повезло, в праздничные дни прямиком в Сады попадут. С гарантией. Тьфу! Не хочу об этом думать. Тащи сюда кубки, Стуро. Нет, они не там, они на столе.

Благоухащая, исходящая паром винная струя плеснула в подставленный бокал.

— Белый орнат, — объяснила Альса, — настоящий каоренский. В Итарнагоне нет виноградников. Это южная культура. Что ж, за дядюшек. Пусть земля им будет пухом.

Я плеснул немножко на пол, в свежий тростниковый настил. От горячего пьянящего вкуса перехватило дыхание. Отличное вино делают в Каор Энене.

Выпив, Альса потрясла головой. Словно хотела вытрясти тяжелые мысли. Я сдержался, чтобы не повторить ее жест.

До чего же не вовремя заметил колдун Зорьку и Ночку! Он был непоколебим — убери куда хочешь! И ничего больше его не интересовало — как я останусь без коз, чем буду питаться? Ему-то хорошо… трупоеду. Альса опять встряхнулась:

— Противные дядьки! Лезут и лезут в голову! Мне надо отвлечься, — она посмотрела на меня с надеждой, — пилюльки, м-м?

Я улыбнулся. Альса вдруг прищурилась, отставила бокал.

— Стуро. Какой-то ты… что случилось?

Меня иной раз оторопь берет. Она же глухая! Я же ни слова не сказал! Как она узнала?

Она шагнула вплотную, положила ладошки мне на грудь. Лучащийся жаром сгусток — ударил, вломился, захватил и переполнил. Ее присутствие, ее близость. Каждый раз встряска. Потом сквозь родное тепло, сквозь марево и сияние я расслышал — "Что случилось, любимый?"

— Колдун, — ответил я, ощупью поставив за спину бокал и переместив ее руки повыше, — потребовал убрать коз.

— Что? Каких коз?

— Моих. Зорьку и Ночку. Он сказал: "Козам не место в человечьем доме". Он сказал: "Убери этих тварей".

Альса растерянно моргнула.

— Но ты объяснил ему…

— Он не стал слушать. Он сказал: "Сутки на раздумье". Понимаешь, козы не должны жить в том же помещении, где живут люди. Это не принято. Это оскорбительно. Он так сказал.

— Не "живут", а "жили"!

— Неважно. Для него это не имеет значения.

Она отступила и отняла у меня руки. А я тут же пожалел о затеянном разговоре. Надо было думать и справляться самому. Но как, Отец Ветер? Как?

— Козы ему, значит, не понравились, — жгучей искоркой вспыхнул гнев, — нет, вы подумайте, козы ему помешали! Раскомандовался! Это подайте, то уберите! Словно и впрямь в собственный дом вселился!

— Он так считает, — пробормотал я.

— У самого мозги наперекосяк, и другим головы морочит! "Он так считает"! А если он посчитает, что его дом — Треверргар? Что, выселяться прикажешь?

Я молчал.

— Это логика разбойников и бездомных. Даже если он последнюю пару зим провел в развалинах, это еще не значит, что он получил на них дарственную. Всякому балагану есть предел. Он что, воистину представляет этих дурацких духов реальными людьми? Сроднился с ними? Мамой-папой называет? Тьфу, черт, надо было с самого начала гнать его в шею. Пока ты, мое сокровище, на глаза ему не попался. Теперь уж поздно…

— Я ему на глаза не попадался.

— Ну да, ты всего лишь вывесился по пояс из дыры. Слава Богу, руками не размахивал.

— Это Маукабра меня услышала.

— Ясное дело. Пока ты сидел наверху, она почему-то не слышала. А как принялся в замочную скважину подсматривать, так сразу и услышала.

— Подсматривать — куда?